Еще минуту катались визжащие и рычащие Трофим с Пузырем в обнимку, и эту минуту Сраська бегал от них, как от пьяного черта. Лишайный закопался под тряпки и что-то драл там, пытаясь зарыться глубже.
Наконец Трофим и Пузырь разлетелись по разным краям фургона и упали, тяжело дышащие и невменяемые. Сраська пучил глаза и таращился в стену.
– Что такое? – через силу проговорил Трофим.
Если бы коты умели краснеть, Пузырь сейчас стал бы пунцовым.
– Опять Сраська что-то напутал, – сказал он.
– Я? – удивился Сраська и задумался.
Трофим вздохнул.
– Ну и ладно, – сказал он. – Она хотела обратиться птицей, она ей и обратилась. Даже как будто двумя…
– Как двумя?!
– Я видел двух.
– Ой-ей.
– Что еще?
– Нужно ее скорее отыскать, – Пузырь быстро встал на ноги. – Если не собрать ее воедино, начнутся такие беды и несчастья, что и нам не миновать, и другим слезы лить.
– Как? – Трофим насторожился, а из-под тряпок высунулась голова Лишайного. – Почему?
– Колдовство было прервано раньше времени, и вместо живой птицы родились две внутренние сущности.
– Ага, и что? Одна птица добрая, как кролик, а другая злая, как купец?
– Хуже. Одна из них неистовая балагурина и шалопайка, а другая такая кислая зануда, каких свет не видывал.
Трофим подумал.
– Это вроде бы не беда, – произнес он.
– О, как наивны порой мы бываем! Какое счастье тебе не знать сколь губительным может быть неизмеримое и всеобъемлющее занудство, что похоже на жизнь, в которой не осталось и толики жизни. И какое счастье тебе не знать пронзительной тоски чистого экстракта веселья, неукротимого и безрассудного! Одной его каплей можно выжечь город, а одним глотком – уморить целый мир!
– Мяу? – в замешательстве ответил Трофим.
– Надо поймать этих чумных птиц поскорее! – подытожил Пузырь. – Пока не поздно.
Не договорив еще, он принялся торопливо складывать инструменты в ящик, а потом надел колдовской пояс и стал выпрямлять волшебную шляпу. Сраська поспешил сделать то же самое, а Трофим первым делом взял пояс с ножом.
– Как же быть? – спросил он. – Где ж мы отыщем этим бесноватых птиц?
– Найти их несложно, – сказал Пузырь, всовывая флакон с чудо-травой в кармашек на поясе. – Зануда обязательно полетит туда, куда ты подумаешь первым делом. Куда бы ты полетел?
– Никуда.
Пузырь запнулся и почесал лапой ухо.
– Короче говоря, – сказал он, – она наверняка направится домой.
– А вторая?
– А птицу веселья мы найдем там, откуда услышим истошные крики ужаса!
Пузырь не ошибся – зануда и правда сидела на заборе точно у дверей собственного дома. Полностью серая, длинная, сутулая, с пустыми серыми точками глаз, птица таращилась непонятно куда и не шевелилась, как будто и так, без дела и смысла, ей было вполне хорошо. Хотя хорошо ей вряд ли было, и вряд ли ей было плохо. Ей просто было – и все тут на этом.
Отец Феврушки, кстати сказать, был известным на весь город резчиком, который украшал витиеватыми узорами дома местных богачей, купцов, всяких там ростовщиков и высокого духовенства, вороватых чиновников и придворных льстецов, и даже княжеский терем отделывал тоже он. Поэтому и Феврушкин терем весь был в каких-то закорюках, розетках, цветочках, листочках и зверушках, и выглядел этот терем безбедно и пестро. Точнее сказать, выглядел бы, потому что сейчас он посерел и пригорюнился. Разукрашенные резные узоры были все до единого монотонно серыми, в окнах отражалось бесцветное хмурое небо (которое, если взглянуть снизу, было бирюзовым и теплым), двери скрипели сами по себе, а цветы у крыльца устали и поникли. Но и это не все!
Улица вокруг неподвижной птицы выглядела безрадостно и тускло. Местный балагур и веселый оболтус Крысонюх сидел на бочке со своей гармошкой, разодетый в пух и прах, и, осунувшийся, курил понуро вчерашнюю папиросину, словно бы решал удавиться ли ему насмерть, или и этого больше не хочется.
Из дверей Феврушкиного дома, из мастерской ее отца, слышался стук нескольких молотков. Звонкий прежде и лихой, сейчас этот молоток стучал как тот, что заколачивает гвозди в гробовую крышку.
– И что нам с ней делать? – прошептал Трофим. – Подойдем – улетит.
Коты прятались в пустой телеге, одни уши торчали над бортами.
– Я поймаю, – сказал Лишайный и, не спрашивая, вытек наружу, бесшумно соскочил в траву и пополз вдоль забора.
Птица при этом была такой отрешенной от всего, что, казалось, подойди к ней грохочущий копытами бык – она не обратит на него внимания.
– Не поймает, – засомневался Трофим.
– Не ворчи, эта птица вгоняет всех в тоску.
– Я и без птицы всегда такой.
– Может, тебя тоже когда-то разделили…
– Если бы меня разделили, то появилось бы две зануды.
Лишайный тем временем пролез сквозь кусты и остановился как раз под столбом, на котором сидела птица. Кот пригнулся так, что подбородком уперся в землю и, готовясь к прыжку, быстро-быстро задвигал задом, подметая с дороги пыль и мелкие камушки. Пузырь, Трофим и Сраська полностью высунулись из-за борта телеги и в напряжении раскрыли рты.