Чуть позже под навес фургона влез и Лишайный, и коты сняли со спин свертки, разгребли сваленные кучей тряпки и вытащили несколько хорошо запрятанных в повозке шкатулок. Они разложили на колдовской доске остатки жареной рыбы, к которой присовокупили сегодняшние головы, рядом поместили вяленое мясо, две палки копченой колбасы, тут же насыпали добытых раньше сухарей. В одну из шкатулок, где лежали в беспорядке золотые и серебряные деньги, они добавили еще несколько штук, заработанных в последнюю неделю. В соседнем ларчике лежало золотое кольцо с рубином и несколько драгоценных подвесок.
Коты сидели в окружении своего богатства и довольно урчали.
Но вдруг полог навеса откинулся и в кошачий дом сунулась девичья физиономия.
– Здрасьте, зверюки! – приветствовала незваная гостья.
Это случилось так внезапно, что перепуганный Лишайный подпрыгнул на прямых ногах и, полетев как-то наискось, вылетел из фургона с обратной стороны, свалился в придорожные кусты. Сраська спрятался под тряпки, Пузырь застыл от испуга, и только Трофим, защищая нажитое трудом добро, встал боком, зашипел и заходил по повозке туда-сюда.
– У-у, какой злобный котяра! – расхохоталась девушка, оглядела быстро внутренности фургона. – Что, и правда колдуны? Ну вы даете. А меня зовут Феврушка…
Она подпрыгнула и без приглашения влезла внутрь. Пузырь отшатнулся и упал, от Сраськи виден остался один хвост. Трофим замер и замолчал, пораженный девичьей наглостью.
Русые волосы Феврушки заплетались в две такие тугие косы, что ими можно было, наверное, убить, по крайней мере, кота. Глаза смотрели с прищуром, как будто говорили они: «Это все, конечно, забавно, но на самом деле нет». По краям ее легкого платья вились желто-красные узоры.
– Ничего себе у вас тут шерсти насыпано! – воскликнула Феврушка и чихнула, замахала ладонью перед лицом. – Фу! А вы меня заколдуете?!
Трофим сразу принял строгий вид, сел и закрутил хвост вокруг лап. Глаза его, впрочем, все равно метали молнии от недовольства.
– Можем превратить тебя в прыщавую жабу, – сказал он. – Или наколдовать тебе свиной хвост. Или можем тебе сделать вместо зубов волчьи клыки. Все пожелания за ваши гроши.
– Деньги у меня есть. А можете меня птицей обратить? – спросила серьезно Феврушка.
Эту ее серьезность Трофим пропустил мимо ушей.
– Можем, – сказал он. – В курицу. В утку. В набитое чучело птицы.
– Нет, в какую-нибудь красивую.
– В какую это?
– В журавля, например, или я не знаю…
– Журавли хорошие, – высунул морду из-под тряпок Сраська, – вкусные.
– Или в сокола, – продолжила Феврушка.
– Все соколы драчуны и дураки, – сказал Трофим.
– И мясо у них жесткое, – добавил Сраська.
– Тогда в аиста, – устала думать Феврушка.
– Зачем? – вмешался в разговор хмурый Пузырь.
Феврушка пожала плечами.
– Хочется, – сказала она. – Вам что до того?
– Надо знать, – ответил Трофим. – Человека в птицу так просто не обратишь. Делать это надо с искусством. Если кто-нибудь подумает, что мы превратили тебя шутки ради или по злобности, за нами погонятся все монахи Рыжих Утесов, а их здесь столько, что на всех не хватает вина. Недавно, например, по просьбе одной вздорной боярышни мы обратили в человека ее быка. А бык этот часто расхаживал у женского монастыря. И когда он пошел туда на следующий день в человечьем облике, но одетый как бык, то есть не то, чтобы вообще одетый, нам пришлось три дня спасаться в болотах и лесах от шальных монахинь. Потому что они захотели, чтобы мы превратили в людей монастырских козлов и свиней, будто таких в мире мало… Зачем тебе превращаться в птицу?
– Не знаю, – призналась Феврушка и совсем приуныла, опустила плечи. – Просто так захотелось. Чтобы как-нибудь было… Ну вот не так, как есть, – она закатила глаза и подумала. – Вот, к примеру, на днях к нам приходил один из отцовских артельных друзей-приятелей, приводил сына за меня свататься. А он сидит такой как все, с усами такой, с такими как у всех, а я в замок подглядываю за ним и думаю – видела я его уже где-нибудь? Может, он каждый день у окна ходит? Может, я его каждый раз как на улицу выхожу вижу? Все вокруг такие, и он рядом такой. И я думаю, вот станет он мне мужем, а я посмотрю на него в мастерской с подмастерьями и не отличу – который из них мой муж. Они все с усами, у всех глаза серые и в них солнце не отсвечивает. И вот сидят они в палате нашей, и матушка моя говорит ему, что она, мол, слышала, будто его отец в мастерской работает вместе с его матерью. И она спрашивает, что же ты, милый человек, коли на моей дочери женишься и свадьбу обстряпаешь, так ты и ее будешь заставлять в мастерскую ходить, железо носить и в парах черных тебе инструменты подавать? А он говорит, молодец с усами и на голове с волосами, говорит, не буду, она, говорит, красная, будет у меня в комнате сидеть и делать ей ничего не придется… И что это такое? А? Вы, коты, понимаете, как это так? – она развела руками. – Что я в той комнате вообще не видала такого? Зачем мне муж, если я и так в комнате сижу и ничего не делаю? Каким образом это понимать?