– Да, но хочется, чтобы не получалось. А серую я видела, она тут на камне сидела. Там, за бугром.
– Давно?
– Не очень. Я к ней подошла, спрашиваю: «Чего тут сидишь, сероглазая?». А она говорит: «Потому что». А я ее спрашиваю: «Ну потому что и ладно, а почему тогда на этом камне? Потому что можно и на другом сидеть». А она мне: «Все равно где сидеть». Такая зануда, аж в горле першить стало. С такой рядышком посидишь десять минут – побежишь в реку топиться. Даже не побежишь, а поплетешься, как старик одноногий.
– Ты умеешь разговаривать с птицами? – с подозрением спросил Пузырь.
– А что такого? Это еще куда ни шло. Я на днях с бобром разговаривала, а у него одни непристойности соленые на уме, такой повеса. С птицами не сложно, у них язык похожий. Хотя у людей тоже язык похожий, но с одним говоришь еще ничего, а другого понять невозможно, и думаешь: может, он просто дурак, а может, слишком умный – и поди отличи одного от другого.
– И с козлами разговариваешь. И с лошадьми.
– Я и с котами умею.
– Коты не лошади.
– Я бы покаталась на коте. А говорят, что у большого моря живут чудо-коты размером с человека.
– На них ты тоже не покатаешься, разве что они на тебе.
– Тоже интересно.
Пузырь хотел что-то сказать, но задумался.
– Пусть будет так, – произнес он после долгой паузы. – Если поможешь нам с этими двумя птицами, я научу тебя стрелять огнем.
– Ух ты какой, – засюсюкала Уруська и свободной рукой почесала Пузырю живот.
Вскоре лошади, не спросив ничьего мнения, зашагали себе дальше по дороге, а козел, пробекав что-то напоследок, двинулся обделывать свои козлиные делишки.
Утомленный нежностями и измятый Сраська закопался спать в тряпки, так что только две лапы его торчало наружу, а место его на коленях неутомимой Уруськи занял Лишайный. Он дрожал, не дышал и все порывался сбежать, когда Уруська отвлекалась на разговор. Но, почувствовав движение, она тут же хватала бедного кота крепче, переворачивала его какой-нибудь другой стороной и гладила дальше, трепала за уши, терла ему щеки и болтала ему хвостом, будто он сам не умел этого делать.
– Вы, значит, все четверо злые колдуны? – спросила Уруська.
– Все, – подтвердил Трофим. – Но Пузырь знает больше всего заклинаний, а мы ему обычно помогаем.
– Да ну, – протянула Уруська. – И вот этот тоже колдун? – она кивнула на Лишайного и, вспомнив о нем в очередной раз, принялась трепать его так и сяк. – Ты ж мой вонючий комок шерсти, у-у я тебя сейчас защекочу!
Лишайный отчаянно отбивался.
– Да, он хороший колдун, он знает много матерных заклинаний, – сказал Трофим.
– Фу какой! Это что такое?
– Это колдовство, которое колдуют матерными словами.
– Вот бесстыдник усатый! Ну наколдуй нам что-нибудь интересное. Чтобы шарахнуло!
– Мы при женщинах не ругаемся.
– Да ну… Теперь понятно, почему среди вас и одной кошки нет, немытые вы котяры…
– Кошки – это призрачный предмет, – задумчиво произнес Трофим. – Сегодня они здесь, завтра их здесь нет…
Лишайный снова попробовал улизнуть, но Уруська поймала, поставила его на ноги и потерла ему пальцем мокрый нос.
– У-у, какой рыжий, – сказала она. – У нас в деревне один такой ходит, толстый и подлый. Украл у меня недавно косынку, завернулся и спал. Барчуком его все зовут. А тебя как звать?
– Лишайный, – сказал рыжий.
Уруська удивилась и на секунду замерла.
– Ух ты мой бедный, – произнесла она тонким голос. – Где у тебя, показывай… – она стала вертеть смущенного кота в руках, как если бы он был сорочкой, на которой где-то кто-то разглядел маленькое пятнышко грязи.
– Это такое имя, – сказал Трофим.
Уруська посмотрела на него искоса, одним глазом, потом на Лишайного.
– Папка с мамкой были те еще зубоскалы, да? – пожалела она. – Горемычный ты мой матерщинник. Значит, Сраська это тоже просто имя, а не потому, что он такой?.. – Уруська не придумала, как выразить мысль.
– Какой такой? – спросил Трофим.
– Такой, как звучит.
– Он такой, какой есть.
Вскоре повозка съехала в долину, где над холмами висели тучи. Тучи эти были ни темные, ни светлые, ни тяжелые, ни легкие, дождь из них мог политься, а мог и не политься. И точно под этими малоинтересными тучами виднелась какая-то деревушка.
Пузырь высунул голову из-под навеса, посмотрел дальше по дороге.
– Чую здесь колдовство, – сказал он. – Одна птица пролетела точно над деревней, а вторая немного в стороне, у того однообразного леса.
Лес выглядел так, будто деревья в нем были все одной высоты и клонились все в одну сторону. Даже смотреть на них было скучно.
– Тут не нужно и колдовство искать, – вздохнул Трофим и кивнул на свалившуюся у холма мельницу.
Одно крыло мельницы вонзилось в землю и отбрасывало строгую тень вниз со склона, по которому рассыпаны были щепки, мука и зерна. Бревенчатые стены разложились по сторонам.
– Ничего себе, – удивилась Уруська. – Это что за птица такая, что она мельницу завалила? Змей с двенадцатью головами?
– Страшно? – ехидно спросил Трофим.