Степь потихоньку отступила. Теперь с одной стороны от повозки шелестел пушистый и сияющий лес, а с другой то показывалась, то пропадала речка Хвырка, Хвырка-речка. Себе на уме, она текла, где ей вздумается, текла по всей Ниме то тут, то там, как будто навеселе. Ехидная и игривая, она могла перегородить дорогу путнику, где бы он ни шел, а потом вдруг отвернуть так, что и не найдешь ее.
Уруська все ерзала, хмурилась, косилась на всех недовольно. Потом вынула из берлоги Сраську, стала чесать его машинально, трепать вверх-вниз, мять, крутить. Она то наматывала его хвост вокруг своих пальцев, то трясла им в такт какой-то песне, звучавшей у нее в голове, а Сраська не сопротивлялся и вообще, как видно, получал от такой расправы определенное, хоть и не самое пристойное удовольствие. Впрочем, кто бы его не получал…
За всем этим Уруськиным беспокойством с интересом наблюдал Пузырь. Уруська покосилась на него, перехватила серьезный исследовательский взгляд.
– Что? – весьма грубо спросила Уруська. – И тебя залохматить?
Пузырь открыл было рот, чтобы ответить, но тут снаружи, с козлов, послышался голос Трофима:
– Стой, куда полез?! Зверь бестолковый, вернись обратно!
– Что такое? – поинтересовался Пузырь, пододвигаясь к пологу.
– Лишайному опять дурь голову отбила, – сказал Трофим. – По лошадям ходит.
– Ага, – Пузырь кивнул сам себе, будто только этого и ждал, и спросил: – А сам пройтись не хочешь?
Трофим ответил не сразу, он замешкался, и лошади от этого сбились с шага.
– Да вот, – наконец ответил Трофим, – гляжу, конечно, любопытно…
– Это потому, – сказал Пузырь, – что волшебная птица близко. Все сдуру сходим.
Вскоре телега выехала на тропинку. Слева, у леса, были какие-никакие поля, а дальше, развалившись на берегу Хвырки, лежала деревня Косоватая. Называлась она так от неровного речного берега, из-за которого все избы, хоть их и строили прямо, с течением времени начинали клониться на зыбкой земле в одну сторону или в другую. Впервые приезжавшим в Косоватую не надо было меда-вина, чтобы почувствовать себя захмелевшими.
Впрочем, коты оказались в смятении еще до того, как доехали до первых дворов. На дороге, как показалось сначала, валялся мертвый мертвец. Коты насторожились и подъехали ближе. С одной стороны их страхи несколько развеялись, с другой усилились. Мертвец, к счастью, был всего лишь пьяным пьяницей, но лежал он не один – вся дорога была обсыпана упившимися вусмерть крестьянами! Они валялись так и сяк наперекосяк, сикось-накось, кто ногами кверху, кто рожами в лужу, кто в одном белье, кто друг на друге. И если на дороге лишь некоторые шевелились еще кое-как, то на расчищенном от леса поле творилась чистая (или, точнее, грязная) оргия!
Трофим прищурился, глядя на происходящее. Замер и Лишайный. Он остановился на лошадиной спине и пытался понять – чем таким заняты люди и почему они хрюкают.
Из-под навеса высунулся Пузырь, хмыкнул задумчиво.
– Что там такое? Что за звуки? – спросила Уруська. – Как будто в свинарнике ворота не заперли…
Она сидела внутри фургона и дергала Сраську за лапу. Сраська отбивался спросонья.
– А это правда, – спросил Пузырь, – что у людей за один раз рождается всего один котенок?
– Обычно один, – ответила в недоумении Уруська.
– Хорошо, – серьезно произнес Пузырь. – Будь люди котами, после того, что сейчас делается на этом поле, родилось бы целое войско, а так будет всего-то человек двадцать или двадцать пять…
Уруська скривилась.
– Что там такое делается? – опять спросила она. – Только не отвечайте.
– Как бестолково все у людей и сложно, – вместо ответа сказал Трофим. – Рождается всего один, а трудятся сразу трое-четверо. Вон там вообще впятером…
– Фу! – Уруська перекосилась лицом и потащила Сраську за обе задние ноги. – Скажите мне, где вы это видите, чтобы я повернулась спиной.
– Там их шестеро, – поправил Трофима Пузырь.
Уруська закатила глаза.
Попетляв полчаса вокруг разбросанных на дороге людей, кошачья повозка въехала в деревню. Впечатленные колдуны молчали и насторожено глядели по сторонам.
Все здесь выглядело не по-людски…
Избушки, покрытые белоснежной резьбой, будто сияли. На окнах – горшки с распустившимися цветами, на заборах ровные, как одна, жерди, ни одна калитка не скрипит. Листья на деревьях были такими нарочито зелеными, что болело в глазах. От кричащей голубизны неба все кругом отдавало синим и вообще приобретало неестественные оттенки. Так, на крыльце одного дома стояли фиолетовые горшки из глины, а на стене были какие-то непонятные сиреневые пятна. Над колодцем висел непокрашенный, но при этом красный ворот, а у забора бегала развеселая лошадь чистого зеленого цвета! Деревня выглядела как рисованная лубочная декорация какого-то никудышнего театра…