Повозка невольно замедлила ход у свинарника, где свиньи давали концерт… Хряк с серьезным выражением на роже лупил копытами по ведру, лупил более-менее ритмично и с увлечением, а дюжина свиней крутилась вокруг него на месте, гоняясь за собственными хвостами. Несмотря на оглушающие сказочные цвета (свиньи были красные, желтые, зеленые, синие…), выглядела эта картина зловеще.
Дальше через забор мужики играли в бабки. Все косматые, все пьяные, крестьяне стояли полукругом и бросали на землю овечьи кости. Глаза у всех – темные, слезящиеся, зрачки дергаются, как в бреду, руки трясутся, ноги держат из последних сил. Мужики толкаются и не падают потому, что в падении натыкаются на других.
Потом и того хуже – драка. Трактирная братия грудилась под дубом и мяла друг другу носы. Дрались вяло, но вроде как насмерть, потому что по измочаленным и истоптанным физиономиям видно было, что мутузились мужики давно. Некоторые подходили, получали свое, отходили, отдыхали и снова шли в бой. Некоторые валялись под ногами. Некоторые просто стояли в стороне – не в силах больше поднять рук.
Через дорогу ругались женщины. Они пока не тягали друг друга за волосы и другие выпирающие части тел, но говорили такие обидные вещи, что коты задержались послушать.
– Корова дойная! – кричала одна другой. Женщина держала полотенце и то взмахивала им, то упирала руку в широкий бок. – Да чтоб тебе, шафурка толстозадая, весь нос развезло, как баклажан сопрелый!
– Ой, на свое гузло погляди, свынюка обжорная! – отвечала вторая. Эта тоже нервничала и то лезла на ограду, то отступала. – В свинарник тебя, потаскуху, сунуть, там с товарками своими тарабанькай, ага!
– Еще б кого свиньей называла! Рыло ходячее! Ты своими жирными окороками, поди, уже все ступеньки на крыльце перетрескала!
– Да чтоб вам в омут провалиться, куры злоедливые, когда ж вы кончите свой поганый ор, а? – вступила третья, и коты догадались, что с похожими словами она влезала в драку периодически, чтобы не отставать от подруг. – У меня от вашего скрежета противного в печке суп спортился, чтоб вам его в одно место засунуть!
– Провались ты со своим супом в помойную дырку, киловатая, – огрызнулась одна из спорщиц. – Не суйся в дело, пока люди по-человечески разговаривают, козявина слизкая!
Тут кто-то вывалился из-за куста и грохнулся в кошачью повозку головой. Перепуганные колдуны подпрыгнули, Сраська сразу юркнул под тряпки, а Лишайный машинально упал на руки Уруськи. Когда Трофим оглянулся, никого рядом не было, но по дороге скакал и поворачивался в воздухе козел. А на козле сидел волк. То есть – шварзяк, как бы волк, но все-таки человек. Или наоборот.
Дальше пришлось ехать кругом, потому что на краю дороги стояли дети и плевали в кувшин на заборе. Они вздыхали, смотрели косо вниз, как люди, повидавшие жизнь, но не увидевшие в ней ничего интересного, и плевались как-то нехотя, как будто на работу пришли.
А рядом на пеньке сидел парень неумного вида и пел:
– Коли мне судьба гатовит, – выл он хуже собаки, –
В путь-дарогу ухадить,
Пацылуй миня, падружка.
Носам незачем крутить!
Голос у него был как у лягушки, и звуки он тащил друг за другом так, как тащат связанного человека по камням. Если бы все песни были такими, то лучше бы их не было вовсе!
– Да, – протянула задумчиво Уруська, – совсем…
Пузырь выгнул шею и показал в небо.
– Гляди, – сказал он.
Над деревней наматывала одинаковые круги цветастая птица. Она летала вверх-вниз по кругу, вся яркая, пестрая. И там, где проносилась птица, в небо сыпались ее перья – тысячи сияющих самоцветов. Они медленно кружили и, падая, рисовали над домами удивительные узоры. Если бы птица была обычной, а не волшебной, она облысела бы за половину минуты…
– Это не серая птица, – заметила Уруська. – Эта та, одуревшая, а ты рассказывал, что нас всех дурманит из-за того, что близко зануда.
– Вопрос в том, – хмуро произнес Пузырь, – какая между ними разница. И есть ли она.
– Как?! – Уруська заморгала, посмотрела на птицу, потом на Пузыря, потом опять на птицу.
Та моталась колесом с одинаковой скоростью, и колесо у нее выходило всегда одинакового размера. Двигалась волшебная птица в таком исступлении, что, если бы не сыплющиеся всюду цветные перья, ее можно было бы назвать той еще занудой.
– С ней-то что такое? – спросила Уруська. – Нашла веселье…
– Попробуй придумать себе тысячу развлечений, когда тебя распирает во все стороны от желания дурачиться – тогда поймешь, что с ней такое, – сказал Пузырь. – Веселье тоже бывает мукой.