– Я влюблен, – произнес патетический не совсем мужик. – Я влюблен безумно, и это моя мука, моя боль, мое счастье и смерть моя тоже!.. Ах, моя любезная, моя прекрасная и сладостная Фиюлька, как мне быть? Что мне делать, чтоб ты стала навеки моей и ничьей больше ни разу?
– Это просто, – сказал Лишайный. – Подбегаешь, хватаешь зубами за загривок…
– Подожди ты, ерник, – прервала его Уруська. – Что такое у вас за беда бедовая, что вы стоите на месте и ничего не делаете?
– Ах, моя беда, – не совсем мужик покачал головой. – Фиюлька моя, ясноглазая моя, беззаботная моя Фиюлька… Да разве вы поймете, вы-то сами… Я просил руки у ее отца, а он сказал мне, чтобы я пошел в город и заработал там сто денег в золотых монетах2.
– Ничего себе, – сказала Уруська. – Умный какой.
– Я пошел в город и заработал там сто десять денег в золотых монетах и еще восемнадцать серебром.
– Ничего себе, – сказал Трофим.
– И как мне прикажете быть? – не совсем мужик чуть не плакал.
– Чего здесь приказывать? – в недоумении произнесла Уруська и хотела продолжить мысль, но не совсем мужик ее прервал:
– Как мне теперь поступить? Открыть правду? Или смолчать?
– А что ты боишься, что у тебя эти деньги заберут? – спросила Уруська.
– Кто заберет у меня деньги? – перепугался не совсем мужик.
– Мне откуда знать? Ты же боишься.
– Я? Чего?
– Что у тебя деньги заберут!
– У меня?! Деньги?! Кто у меня их заберет?! – он подумал немного. – А могут забрать?
– Я молчу, – поспешила заверить Уруська, опасавшаяся, что этот бессмысленный разговор пойдет по кругу. – Тогда чего ты боишься?
– Вот заработал я сто десять денег золотом. И восемнадцать монет серебром.
– Молодец.
– Вот приеду я к себе в деревню.
– Ну и все.
– Вот приеду я, а отец Фиюльки посмотрит на меня, посмотрит на мои сто десять денег золотом и восемнадцать монет серебром и скажет мне, что посылал меня в город для того, чтобы я заработал сто монет золотом, а не сто десять монет золотом и восемнадцать серебром. И не отдаст мне свою дочь…
– Ты дурак? – растерялась Уруська.
– Но ведь сто десять монет золотом и восемнадцать монет серебром это не сто монет золотом, – сказал не совсем мужик.
– Не поспоришь, – согласился Трофим.
– И если мне сказали заработать сто монет золотом, а я заработал сто десять монет золотом и восемнадцать монет серебром, то выходит, что я не заработал сто монет золотом…
– Значит, иди обратно в город и на этот раз заработай ровно сто, – раздраженно произнесла Уруська. – Однако погоди возвращаться обратно к этой бедной Фиюльке. Пусть она, пока ты, дурак, ходишь, выйдет замуж за кого-нибудь здорового.
Не совсем мужик замер, посмотрел на Уруську, открыл рот, но так задумался, что не только ничего не сказал, но даже закрыть рот забыл. Он глянул на дорогу в одну сторону, потом в другую, потом опять открыл было рот, но опять ничего не сказал. Наконец он вроде бы на что-то решился, стал совать монеты в переметную суму, но тут снова остановился и произнес, глядя на деньги:
– Но если я опять пойду в город, то получится, что я пойду туда во второй раз, а мне, когда сказали заработать сто монет золотом, сказали так, будто пойти туда надо всего один раз.
– Ох, – вздохнула Уруська. – Спасибо, прощайте, до свидания, чтоб вам повылазило, а я пойду спать. И ты со мной, – она схватила не сопротивлявшегося Сраську и скрылась внутри фургона.
– Хорошо быть котом, – резюмировал Лишайный. – Раз, два – и готово.
– А из какого города ты приехал, человек? – спросил Пузырь.
– Из Старого Бора.
– И он, значит, там, за холмом?
Там, за холмом, серое небо было так плотно затянуто серыми облаками, что могло показаться, будто никаких облаков на нем и нет.
– Там, где же еще? – ответил не совсем мужик, но думал он о своем и, как видно, до сих пор ни до чего не додумался.
– Едем туда, – сказал Пузырь и, взмахнув лапой, негромко мяукнул.
Лошади повернули налево и поплелись потихоньку в гору.
– Птица близко, – сказал Пузырь. – Готовьтесь.
– Спокойной ночи, – отозвалась на это из фургона проявившая внезапную женственность Уруська.
На самом деле Старый Бор оказался не за холмом, а за двумя, причем на вершине второго была такая мрачная дубрава, что дорога шла в обход нее, между склонами. Кругом стояла холодная тишина, ни шороха, ни свиста. На дороге – ни души.
Едва ли не половину дня тащился фургон вокруг холма и за это время встретил лишь одного пастуха с одной овцой, одну бродячую собаку и двух сутулых купцов с тремя сонными ослами.
Возможно, безлюдно так было потому, что все столпились у ворот в Старый Бор. Город стоял в долине, обнесенный старыми дубовыми стенами, и, всегда светлый, утопающий в зелени, поющий голосами бесчисленных птиц, был теперь бесцветен и жалок. Он выглядел так, будто его третий день топят дожди, но дождей не было неделю.
От ворот и вправду вилась по дороге до самого подножия холма длинная-длинная очередь. Очередь была и внутри города – стража туго пропускала и внутрь, и наружу.
Кошачья повозка подкатила к самому концу внешней очереди. Одна из лошадей бродячих колдунов от нечего делать принялась жевать хвост стоявшего впереди мерина.