Уруська поглядела по сторонам, потом уставилась на Лишайного. Тот сидел в стороне и приходил в себя после драки.
– Ты весь в перьях, – сказала Уруська. – Даже из-под хвоста торчит.
Это замечание прозвучало так не к месту и так внезапно, что колдующие коты отвлеклись и обернулись к Лишайному и Уруське. Вместе с ними повернулся светящийся шар. И когда кошачий вой запнулся на миг, щупальце вдруг выстрелило Уруське в живот!
Девушка вскрикнула – и рассыпалась на множество разноцветных птиц!
Стая, в первую секунду еще слитая по фигуре Уруське, захлопала узорчатыми крыльями и разлетелась по сторонам. Одни уселись на крышу, другие на забор, третьи на ветки деревьев, четвертые полетели и вовсе черт их знает куда…
– Ох, – тихо произнес Трофим.
Коты округлившимися глазами таращились туда, где только что стояла Уруська. Теперь там не было даже птиц. Тишина длилась не меньше минуты.
– Я не виноват, – Сраська опустил уши.
– Первый раз ты не виноват, – подтвердил Пузырь. – Но ошибки бывают потому, что кто-то ошибается. Будем считать, что ошибся ты…
Пузырь посмотрел на птиц, рассевшихся на крыше. Они все были разные, одни больше, другие меньше, у одной клюв толстенный, а у другой – как кинжал. Одна вся цветная, другая просто красная. Одни сидели, другие бродили и переговаривались. Но какими бы разными эти птицы ни были, постепенно цвета их стали бледнеть, голоса становились все тише, и небо, которое немного посинело за время кошачьего колдовства, опять серело.
– Нужно закончить, что начали, – произнес неуверенно Пузырь.
– Кстати сказать, я так и думал, что нужна свеча, – сказал Трофим. – С медовым тгыком получается все наоборот.
Когда Трофим притащил свечку, коты завыли во второй раз, и если бы кто послушал их песню, то различил бы, наверное, в ней весьма виноватые нотки.
И снова поднялся светящийся шар, из него полезло щупальце и теперь уже всунулось в щелку в сундуке.
– Уа-а-а-а! – воскликнул Пузырь, и от свечки пошел стеной дым, как от горящего ведра.
В сундуке раздался крик! Крышка его с грохотом распахнулась, сшибив слабый запор, и наружу вылезли две белые девичьи ноги ступнями кверху! Ноги эти задергались под аккомпанемент женских вздохов и ахов, согнулись. Над сундуком теперь показались и руки, схватились за края сундука. Феврушка подтянулась и села. Волосы у нее – вразброс. Глаза как монеты, на лице царапины и хороший фингал. Грудь бегает туда-сюда быстро и звучно…
Феврушка сопела, смотрела перед собой невидящим чумным взглядом и терла ушибленную коленку. Наконец она громко вздохнула, выругалась и повернулась к насторожившимся котам.
– А, – сказала она, покачиваясь, – коты…
– Они и есть, – негромко произнес Трофим и тотчас исправился: – То есть к вашим услугам.
Феврушка глянула на него исподлобья, прищурилась.
– Что-то хвосты у вас больно длинные, – сказала она. – Они у всех котов такие длинные?
– У всех, – подтвердил Трофим. – Кроме тех, у кого не такие длинные.
Феврушка покосилась на Трофима строго, попробовала приподняться, чтобы вылезти из сундука, но не сумела, села обратно и вздохнула.
– Не могли больше сундука найти? – сказала она с неявным вопросительным оттенком. – Тут даже ноги мои не помещаются, а про остальное я и не говорю.
– В следующий раз найдем побольше, – пообещал Трофим. – Или возьмем два, если в один не помещаешься…
– Вам верить…
Она посмотрела в небо, заморгала и улыбнулась.
– А небо такое синее-синее, – шепотом сказала Феврушка. – Синее-синее, яркое, первый раз такое вижу.
Коты задрали головы. Небу и вправду вернулся цвет, хотя ничего необыкновенного в нем не было.
– Небо как небо, – сказал Трофим.
– Ну вас, зануды… Красивое небо.
Феврушка закряхтела, заизвивалась и с трудом все же сумела вылезти из сундука. Он села на крышку и посмотрела себе на рукава, потом на чумазое платье в коленях, на выпачканный узор на кайме.
– Все платье грязное, – сообщила Феврушка. – Мама ругаться будет. Я скажу, что это вы виноваты, пусть вам уши отрывает…
Всю дорогу, что тащился кошачий фургон обратно в Рыжий Утес, над ним кружили птицы. Одни долговязые и зубастые, другие мелкие, третьи крикливые, четвертые размером с большую собаку; они хлопали крыльями, голосили, как пьяный хор, таращились на прохожих весело и по-бандитски. Некоторые птицы садились на навес фургона, смотрели насмешливо на котов и как будто что-то им говорили.
Колдуны были смущены. Они косились на птиц нервно и виновато, старались не показываться из-под навеса без дела, а встретившись взглядом с птицей – кивали неловко, будто так здоровались. Или извинялись за что-нибудь.
Иногда птичья стая рассеивалась, а потом собиралась обратно. Котам казалось тогда, что птиц стало больше, чем было…
Птицы водили странные воздушные хороводы, а временами, рядом с озерами и реками, закатывали хорошие пирушки.
Через несколько дней показался Рыжий Утес.
Повозка остановилась у ворот дома Феврушки, и девушка спрыгнула на тропинку, побежала, не оборачиваясь, к крыльцу. В дверях она столкнулась с женщиной в богатом темном платье с тонко выписанным красным орнаментом.