Тоже мне – с больной головы на здоровую. Ковыряет мои залеченные болячки. Впору мне ее утешать!
– Ему пока непривычно иметь сестренку.
– Ну да, я свалилась как снег на голову. Может, он кого получше в сестры хотел? Ха-ха. А тут я без разбору и без кастинга набиваюсь в близкие родственники. В другой жизни мы даже не заговорили бы друг с другом. Он бы не заметил, я бы не посмела, – делюсь с ней сокровенным, надеясь на здоровое утешение.
Но Санни не утешает. Санни не привыкла кого-то жалеть, потому что ничего не знает о сирых и убогих. В стае Малого она самая привлекательная и сильная самка. Но при этом Санни все же тактична и воспитанна, насколько может себе позволить ее властная натура. Она помалкивает, будто мысленно соглашается, тщательно подбирает слова, когда я жалуюсь ей на судьбу, тем самым подтверждает мои опасения по поводу самой себя.
– Короче, не обращай внимания на Малого. Он хоть по статусу и мажор местный
Я вспыхнула, но проглотила. Хотя пламя от зажигалки она уже поднесла к моей конфорке. Огонек вспыхнул, и со дна кастрюльной своей души потихоньку закипаю. Кроме дневника и романа, у меня есть еще черный список, куда всех записываю. Не зря же я внучка ведьмы, если верить Хаят.
«Хоть ты и жутко рассудительная, Сания (никакая ты не Санни), – веду с ней внутренний диалог, пока иду под ручку и заискивающе, лицемерно улыбаюсь, – и вообще с любой стороны, с какой ни посмотри, ты вся расписная! Но не тебе судить о моем брате и тем более о Папе! Думаешь, не вижу, с каким превосходством и снисходительностью на меня смотришь! Нельзя на меня так смотреть. Я такие вещи враз секу. И не прощаю!»
Поклонение в сочетании с завистью всегда искажает мои представления о действительности, об окружающих. Лишает индивидуальности, самоуважения. Если бы кто-нибудь увидел мою истерзанную, измученную, болезненную, исстрадавшуюся осознанием собственных недостатков душу, эту каждодневную жестокую, кровопролитную бойню, безжалостное самобичевание, которое рождает лишь недовольство собой или даже ненависть, он бы ужаснулся. Я готова полюбить кого угодно, но не себя.
– И часто вы с ним так цапаетесь? – интересуюсь дежурно, хотя знаю, что часто.
– Если я его левак палю, то прибегает, плачется. Без извинений обратно не подпускаю, хотя обхожусь без унижений и оскорблений, в отличие от него. Лучше меня ему здесь никого не найти. И он это понял уже давно. К кому здесь идти?
Вот ведь тщеславная душонка! Говорю ж, парни нужны сугубо для самоутверждения.
– И у меня без него сердце не лежит, – продолжает говорить о себе любимой, – я тоже, знаешь, пробовала с разными… – и снова осекается. Поняла, что сболтнула лишнее.
Я ликую. По ее лицу вижу, что досадует, практически кусает свои внутренние локти. «Что-то вы расслабились, мисс совершенство! Какие-то совершенно необдуманные и крамольные вещи сегодня выдаете».
– Я ему не скажу, – все же успокаиваю.
– Да с меня как с гуся вода, – нервно хихикает, – все мне простит, как и я ему.
Чем ближе к ДК, тем слышнее пробиваются низкие частоты басов. И воздух от этого «тыц-тыц» становится более сырым и сладким. И ожидание чего-то необыкновенного усиливается во множество раз.
На балконе второго этажа в таких же нарочито расслабленных позах, как на стадионе, сидят крепкие молодые люди в светлых рубашках и чуть ли не аплодисментами и громогласными восклицаниями приветствуют первую красавицу – Санни. Особенно один старается, рыжий, с отталкивающим лицом и манерами, как если бы играл в кино настоящего бандюка. Глаза навыкате, волосы зачесаны на пробор. Не люблю таких почему-то. По некоторым людям заранее видно, что они сволочи. Их пороки и страсти предательски проступают на лице, легко считываются окружающими. Это вам не портрет Дориана Грея.
– Санни, в руке гита, во рту сига! – чуть не перегнувшись через перила, разевает он свою ротовую щель с ломаными извилистыми контурами. – Дави форс, понти!
Рядом с ним стоят еще какие-то. И среди них, облокотившись, невозмутимо наблюдает за всеми «туберкулезник» Эдик Часов! Ну дела! Приятная волна окатывает меня с головы до ног, задержавшись где-то посередине, на уровне живота.
Напыщенная Санни, грызя семки с оттопыренным мизинчиком, оставляет жаждущих без внимания и плывет дальше – на танцпол. Никогда я не видела, чтоб с таким королевским достоинством лузгали семечки. Хаят, к примеру, с мрачным видом закидывает в рот горсть, прожевывает вместе с шелухой и неряшливо сплевывает себе на старую кофту. Иногда для таких вещей даже кладет на грудь бумажную салфетку, как слюнявчик.
Я, рожденная по умолчанию оттенять чужую красоту, плетусь за Санни, но так, чтобы лучи ее успевали случайно выхватывать меня.
