Для меня все происходящее вокруг как первый бал Наташи Ростовой Льва Толстого, которого мы будем изучать в этом году. Я ни в коем случае не сравниваю попу с пальцем, как говорит Хаят, но просто это все так грандиозно! Из отдаленно похожего на «Войну и мир» здесь только сам ДК (подобен дворцу: с несущими колоннами и мраморной лестницей) и мои первые чувства. Одно из них – паника! Я ведь прилично двигаться под музыку не умею. Даже перед зеркалом раньше пробовала, надеясь, что не пригодится.
Всю эту обстановку и мою неискушенность надо хорошенько запомнить, чтобы использовать для книжной фрейлины. Ясное дело, что сталинский ампир и елизаветинское барокко, мягко говоря, разные вещи, но на своих страницах так плавно заведу рака за камень, что комар носа не подточит. Ведь главное – это сюжет, а не исторический контекст.
Как же это здорово, когда вокруг такая ерунда! И не надо ни о чем думать! Мысли под такие незамысловатые тексты и сами собой рассеиваются. Но вскоре остаюсь наедине с этой ерундой, то есть без Санни. И мне вновь скучно. Такой уж я человек. Тем более что половина публики, подпирая стены с жизненным принципом «мужики не танцуют», в какой-то момент отделилась от этих стен и взяла в плотное кольцо несколько вошедших молодых людей. Ими оказались заступившие недавно на должность контролеров-ревизоров в электропоездах и теперь житья не дававшие всем закоренелым зайцам, теперь танцующим в этом клубе. Попахивает массовой дракой.
Я, нигде не обнаружив Санни (ни в туалете, ни в пустом гардеробе), от греха подальше засобиралась было домой. Но одна из ее многочисленных подруг по танцполу сообщила:
– Поднимайся на второй этаж в актовый зал, она ждет тебя там.
Протиснулась сквозь колышущуюся гудящую толчею и поднялась по боковой лестнице, уходящей в полумрак антресолей. Отсюда народ в потоке цветомузыки похож на булькающее варево в кастрюльке.
Вдруг сзади из двери выскочили двое детин и, преследуя друг друга в завязавшейся борьбе, с грохотом, бранью оступились на ковровой дорожке. Я хотела было спросить у них, где тут актовый зал, но, кажется, им действительно не до меня. Тут же бросились обратно, нещадно хлопнув все той же дверью. В проеме промелькнули ряды красных кресел. А в темном коридоре как напоминание о недавней потасовке только сдвинутая ковровая дорожка. Я тихонько приникла ухом к щели. Оттуда изредка доносились громкие удары бильярдных шаров.
Тогда к щели глазом. В сосредоточенной тишине пустого актового зала в проходе меж рядов темно-красных кресел возятся все те же беспокойные детины, вцепившись друг другу в глотки, пытаясь друг у друга оторвать пуговицы и рукава белых рубашек. Их молчаливую возню с перекошенными лицами, выпученными глазами и разинутыми ртами нарушает редкими репликами третий. В довольно картинной позе: развалившись за столом, с картами в руках, часто сплевывая на пол, он угрюмо комментирует и подает советы. Тот самый рыжий лупоглазый, который ликовал с балкона при появлении Санни, посылая ей воздушные поцелуи. Такого забудешь!
Впрочем, выяснение отношений близится к завершению. В процессе кому-то из детин удалось «переубедить» противника, заперхавшего сдавленным голосом, и прийти, наконец, к взаимопониманию. Найдя общее решение, они, покачиваясь на ногах, дружески похлопывая друг друга по плечу, оттягивая вороты, приглаживая волосы, покашливая, плюхнулись на прежние места, сразу же потянувшись к оставленным картам и стаканам.
Что Санни, собственно, могла здесь забыть? Поднимаю глаза. Легка на помине! Чуть дальше за бильярдным столом, который почему-то установлен на сцене, самозабвенно играют Санни и Эдик Часов.
Не пойму, всем моим любимым родственникам медом, что ли, намазано там, где Санни? Или ей намазано, где мои братья? Теперь, кажется, понимаю фразу социалистов: «дисбаланс (или несправедливое распределение) финансового капитала в мире». Как она может развлекаться среди чужих людей, когда там, на стадионе, «в холоде и голоде» Малой наверняка переживает их очередную размолвку! Или она нарочно передо мной выделывается, чтоб я наутро передала, как зазноба Малого без него живет – не тужит. Не буду ничего передавать! Лучше б объяснила, чего так к братьям моим неровно дышит?
Недолго думая, приоткрываю одну из створок, чтобы размазанной, незамеченной каплей стечь по стене в ближайшее у входа кресло. Сама ни за что не подойду к Эдику Часову. Кажется, это называется финский стыд: приставал ко мне с дурацким барагозом он, а стыдно почему-то мне.
