Но, как на американских горках, от жуткого смущения перешла в дикое ликование! В это же время на безучастном красивом лице Эдика Часова появилось странное выражение, в глазах зажегся бешеный интерес. Он в упор уставился на меня. Ну что, признал теперь, родственник? Меня переполнило всеми чувствами разом. Столько неподдельного сочувствия во взгляде! Ни одна живая душа не смотрела на меня с такой печальной нежностью! И я, наконец, перестала думать, что он байронический недотрога.
– Ну-ка, кызыкай-ка, киляле
Еле живая, как тень, на ватных ногах подошла к ним. Никогда так близко не подходила к таким значительным людям! Колошматило меня не по-детски, как тогда на остановке. «Точно! – дошло до меня. – Ведь тогда на той остановке все это они были».
Роглаев пододвигает своей хищнической лапой к себе и подсаживает на подлокотник.
– Как зовут?
– Леся, – еле выдавливаю из себя.
– Татарка, – добавляет Санни. Да уж, без нее не обойдется.
– Папаша твой с братом знают, где ты? – смеется Роглаев, подмигивая такой же довольно хихикающей Санни. – Не бойся, здесь тебя никто пальцем не тронет, – спешит успокоить, видя мою скованность, – твой батяня тот еще фрукт! Мы с ним в детстве дружбу водили. Но не буду развивать тему, все равно не поверишь. Да и не к чему знать детям про дела их родителей. Зато мать у тебя феминой номер один слыла. И дед твой Человеком был! Человечище! Директором нашей школы. Я в его кабинете, можно сказать, прописался. Постоянно вызывали с предками. Но он ни разу ни на одного школьника голос не повысил (кроме сынка своего). Но уважали и боялись его страшно. Я вот стиль своего руководства от него почерпнул, – важно изрек он, отчего те двое подравшихся-помирившихся детин переглянулись и незаметно для него ухмыльнулись.
Я тщательно, как до этого успел научить Малой, перетасовала карты и после съема колоды раздала по часовой стрелке.
Во время игры, изредка отвлекаясь, все продолжают с затаенным любопытством и сомнением разглядывать меня. Только Эдик Часов больше не смотрит. Снова в своей невозмутимой манере призадумался о чем-то, чешет подбородок, склонив свою умненькую голову набок. Видимо, не поразила я его воображение, что и следовало ожидать. Да я и не рассчитывала особо. Просто обидно. Тогда бы вообще глаза его на меня не смотрели.
И вообще, что его связывает с этим Роглаевым и его кодлой? За все время, пока мы там с Санни были, редким словом перемолвились. Но сидит с ними, время проводит, словно повинность отбывает, а они его не прогоняют.
Демонстративно достаю из вязаной сумочки уже не тетрис, а книгу, открываю на заложенной странице, читаю. Сработало! Эдик, подперев выставленный подбородок рукой, в которой дымится сигарета, кивает на книжку, интересуется:
– Что читаем? Наверно, комедию? «Божественную» или «Человеческую»?
– Бальзака.
– Почти угадал! Больше-то у него ничего нет.
Ничего себе «ничего нет»! Одних этих «Этюдов о нравах» около семидесяти.
– «Блеск и нищета куртизанок»? – продолжает он косить под дурачка.
– У него не только это! – протестую я.
– Ну, значит, «Шагреневая кожа» или «Гобсек». – Пожимает плечами. – Больше-то все равно ничего особенного нет.
Я лихорадочно придумываю, как поставить всезнайку на место, но Эдик уже теряет ко мне интерес, лишая возможности блеснуть эрудицией. Хотя какая у меня может быть эрудиция! Прослыть интеллектуалкой не суждено. Сколько бы ни прочитала, проанализировать или даже с простой живостью поделиться впечатлениями не способна. Поначалу расстраивалась, а по итогу облегченно вздохнула. Можно, конечно, заранее подобрать подходящие слова, составить в уме целый текст или вызубрить перед ответственной беседой чужие оригинальные суждения, но тырить и искусственно обращать на себя внимание не хочу. И постепенно с утратой собственной надуманной исключительности перестала нуждаться в окружающих предметах как в источниках самоуважения и вынуждать себя проявляться внешне, выделываться, помещаться в центр восхищенных взглядов. Закрылась и ограничила свой круг. Слава богу, не надо никому ничего доказывать!
Санни вставляет свои пять копеек, обращаясь к Эдику Часову:
– Говорят, достаточно прочесть пять книг, вмещающих в себя содержание всех остальных, которые нужно все же прочесть, чтобы узнать о тех пяти книгах. Получается какой-то замкнутый круг. Кольцо Мёбиуса типа.
Пфф, надо ж такую ерунду сморозить! Мороз крепчал. Даже я, на три года ее младше, знаю, что не кольцо, а лента или петля. Да и Мёбиус здесь вообще ни при чем.
Но Эдик Часов, к моему удивлению, не поправляет ее. Значит, не ошиблась?
– Ну да, – соглашается он, сплетя пальцы на затылке и растопырив локти, – много поколений астрологов изучали движение планет Солнечной системы по небосклону для астрологических прогнозов. А Кеплер уместил их огромные таблицы наблюдений в три закона обращения планет вокруг Солнца для прогноза появления их на небе на любое время. И помог Ньютону обосновать закон всемирного тяготения. Так же и с книгами.
