– Так и при мне не брякалась. Ты лучше девочке своей скажи, чтоб воду в саду поливочную из шланга не включала зря. А то пустит и тратит ее, и смотрит на нее, как в зеркало, с утра до ночи, а ноги в это время холодные. А в нашем районе с водой напряженка. Потом вечером без кофты идут на стадион свой. Слова им не скажи. Самостоятельные! А сопли блестят.
И сквозь зубы, чтоб не услышали, цедит:
– Меньше шляться по ночам надо.
Но Хаят все слышно:
– А ты скажи, чтоб не включала. Бабка ты или так, заместо чужого? И зачем тебе поливочная вода в сентябре? Полынь свою в огороде нечем поливать? – И тут же ко мне неожиданно обращается: – Говорят, гуляешь по танцам, быкам хвосты крутишь? – Приглядывается пытливо. – Нет? Обманывает нас эта колбаса?
Обычно при таких долгих и нудных выяснениях с выкручиванием рук мое дело сторона. Две собаки дерутся, а третья не мешай. Но что за манера говорить обо мне в третьем лице! Всегда удивляла эта беспардонность взрослых. А когда еще скажешь что-нибудь элементарно вразумительное (до чего остальные не догадаются, хотя им по возрасту положено), то тут же начинают противно умиляться, всплескивать руками, пересказывать по много раз, просят повторить для знакомых, чтобы те тоже оценили мудрость чужого ребенка.
Я не сразу ответила. Я тоже залипла в экран. В момент просекла все сюжетные линии Люсиной мути, на несколько серий вперед предсказала будущие сценарные ходы. По характерной сериальной игре актеров, понятной для всякой бабушки, вычислила, кто там протагонист, антагонист, а кто всего лишь годится на эпизоды да мелкие пакости. Да, легче легкого считать себя умнее российских сериалов и бабушек, которые их смотрят.
– …Да ты не слышишь меня, что ли? Уши развесила на чужую райскую жизнь. Или если на гульки свои сходила, то теперь плевать на старших?
Я тут же иду в отрицалово, качаю головой. Но Хаят в любом случае не нуждается в моих ответах. Говорю ж, я у них вместо мебели.
– Ну да, у них вранье это в крови, по наследству передается. Лишь бы кого оболгать, а самим чистенькими остаться. Сначала дочь мою ославили на весь район. Теперь за внучку нецелованную принялись. Шагу ей нельзя нигде ступить.
– Да что ж такое? Не общайтесь тогда с нами, раз мы такие говенные, – не выдержала та.
– …И где ваш хваленый Малой был, когда Лесечка на этого упыря наткнулась? Когда маньяк этот напал на нее, – не слышит никого Хаят, пустив в ход тяжелую артиллерию. – Безобразник ваш хуже папаши-развратника. Толку-то от него? Вижу, шкодливый какой, разговорчивый, улыбается так, – повышает она голос специально для Малого, который за окном любовно намывает во дворе «девятку», – жив будет, папашу-то переплюнет.
Вечером всяко поедет катать Сонечку. Пока я умирала в палате, они раз сто помирились. Даже Хаят им невольно залюбовалась. Знаю, тоже хотела бы внука, а не внучку. Для их поколения девочки – второй сорт. А вот мальчики, с какой бы помойки их ни подобрали, изначально и по определению лучше.
– Не боись, – в своей неподражаемой манере отвечает Малой, выжимая губку, отчего на земле образуются лужи с красивыми радужными пятнами. Парня тоже смутить не просто. Сам кого хочешь в краску вгонит. Они с Хаят друг друга стоят. – Со мной любого может послать, и ничего Татарке за это не будет.
– Ой, татарский брательник! Ты не рекламируй больно себя, не сникерс, – скривилась Хаят. – Наслышана я про то, какой ты непутевый. Весь в папашку! За тобой вон табун кобылиц скачет! А где кобылы, там разврат и сигареты. Они ее курить научат! Мне смотреть на них противно: во рту мат, сигареты. Юбки выше пупка, намазанные все, гривы распустят, думают, что красивые. Казалось бы, ну куда спешить, ты молодая, с тебя спрос только один – себя беречь.
Бедная Хаят. Она думает, что научиться курить – самое страшное. Есть на свете вещи пострашнее. И начинаются они, как правило, с пустяка, о чем до последнего не подозреваешь. Мой пустяк – любовная записка, адресованная не мне, но которую я прикарманила и держу ближе к сердцу, в нагрудном кармане, чтобы в один роковой миг, как какая-нибудь госпожа де Мертей, хладнокровно воспользоваться в качестве козыря в игре чужими чувствами. Санни играет в бильярд-шашки-шахматы-карты, балуется мужскими сердцами, а я сыграю с ней злую шутку.
– Это все Америка, – чтобы помириться, Люся перекладывает ответственность на капстрану, – вот эти все их ужастики, драчки «кия-кия», Майкл Джексон. А у них там на Западе скоро все вымрут от этих наркотиков и разврата. Но до этого они скорее наших хотят уничтожить. Это все шито белыми нитками. Думают, не видим. И еще Сонька!
– Какая такая Сонька? – припала к ней Хаят.
У Люси налитые глазки еще больше засверкали, а мелкие зубки оскалились:
