Я уже готова была выйти к ней из-за деревьев, как вдруг обнаруживаю, что Вера Волошина не одна! Рядом стоит человеческая фигура, по виду такая же неприкаянная, но живая. Человек покачивается на ногах, нагибается. Вера Волошина со своего постамента льет на него застылый полувзгляд (половину-то черепа снесли). И будто жалуются они друг другу, неприкаянные, замученные. Ведут в этот полночный час под полной луной, вдали от человеческих глаз, свою тайную беседу.
Я не могла в тот момент пошевелить ни рукой, ни ногой. Я дышать нормально боялась. Я едва соображала. Так что до сих пор не понимаю, чем выдала себя. Может, полуночные странники чувствуют дыхание живых, ведь человек этот вдруг, пошатываясь, оборачивается, приподнимает заплывшие глазки, шарит ими бессмысленно и вдруг застревает на мне своим выкаченным и в то же время прицельным взглядом, от которого мороз по коже. Он, как при беспорядочной настройке резкости, то проясняется, то снова мутнеет. Как будто находится между жизнью и смертью. Одной ногой на том свете, а другой рукой все еще цепляется… Для такого огромного человека слишком маленький рот. Широко раскрыт, и разбитые губы искривлены. Еле ворочает языком, бормочет что-то под нос, сплевывает, пузырит. Тяжело дышит через раздутые парусом ноздри, болезненно тянет зубами воздух, стискивает их от боли. Руки крепко прижимает к животу, как будто живот разорван и из него могут выпасть все внутренности или вылиться все шесть литров крови (в его случае, судя по габаритам, куда больше).
Но самое невероятное случается дальше. Следом за ним «собеседница» с отвратительным скрежетом поворачивает каркасную шею и обращает на меня половину своей головы. И помимо обуявшего нечеловеческого ужаса ко мне вновь возвращается удесятеренное чувство вины. Вера Волошина грозно и страдальчески взирает на меня, как будто на единственно уцелевшую из тех, кто мучил или пассивно наблюдал за ее мучениями. У меня нет сил выдерживать Верин взгляд, несмотря на отсутствие у нее лица.
С минуту мы молча и неотрывно глядим друг на друга. Сказать вроде бы нечего. Наконец, за периферией сознания, как бы со стороны вижу и понимаю, что неудержимо трясусь крупной дрожью. Во рту появляется давно забытый, необъяснимый привкус непонятно чего. Все никак не пойму, на что он похож. Дурманят такие же странные запахи. Внутри тошный холод, пробирает все тело, передается ногам и рукам. Из-за резкой слабости меня пригибает к земле. А потом и вовсе, как подкошенная, валюсь с ног.
Заточённые дни в больничной палате с редкими посетителями, чужими выписками и общим затрапезным бытом, вдали от всего живого и отвлекающего, тянутся долго. От нечего делать слежу за дрейфующими в поле зрения размытыми ниточками. В такие дни не то что ниточкам, даже бабушке Хаят будешь рада. А когда ее нет, то лишь книжка и спасает.
Отвлекаюсь от страницы. В одноэтажном доме напротив, в глубине больничного двора, сторож на крыльце давно погасил свет. Значит, начало еще одному невыносимо скучному и бесполезному дню положено.
Сначала долго не могла понять предназначение этого домика, пока однажды на рассвете не увидела, как туда везут носилки, полностью накрытые простыней.
В Буре есть морг, но нет психбольницы. А я состою на учете. И куда нам, бедолагам болезным, деваться, спрашивается? Да все туда же. Нет, конечно, не в морг. Я лежу в районке, в отделении неврологии.
Смотрю на Папины часы, проверяю время. Командирские часы «Восток-Амфибия». По-простому: водонепроницаемые.
Училище, как свет в окошке, еще не успело надоесть, а столько занятий пропустила! Я люблю учиться. Я всегда любила учиться. Это так отвлекает от повседневности, хотя для многих учеба и есть повседневность.
И еще кое-что выдергивает из обычной среды. Выбивает, так сказать, почву из-под ног. Я это… эпилептик. Ну, из этих, которые, как говорит Люся, брякаются посреди улицы и бьются в конвульсиях, а прохожие в это время в сильнейшем недоумении и диком смущении, чувствуя неловкость, не силах чем-либо помочь, проходят мимо. А мне в это время мерещится всякое. Ну как, например, с Волошиной, которая вдруг ни с того ни с сего ожила.
Но симптомы эти при современном уровне медицины, в общем-то, успешно устраняются. Больше всего боюсь, что если после очередного какого-нибудь стресса (при сегодняшней жизни у меня их немало) приступ все же случится, то какой-нибудь безграмотный, но сердобольный прохожий, спасая меня, вдруг вздумает засунуть мне в рот какой-нибудь твердый предмет типа зажигалки. Поэтому раньше даже записку-инструкцию с собой таскала. Но потом перестала. За ненадобностью. Да и вряд ли кто-то догадается копаться в моих карманах во время приступа. Хотя… всякое бывает.
Всю неделю ко мне приходила Хаят, а Люся – ни разу. Пришибленной мышью забилась она у себя дома в плесень и дальше улицы носу не казала. Видать, Хаят успела провести с ней воспитательную беседу. Наказала, чтоб на пушечный выстрел ко мне не приближалась.
