Тем временем во двор бесшумно вкатывается иномарка. Эдик, посторонившись, закрывает ворота. Сиянье погасло, и все снова погрузилось во тьму. Хлопнули дверцей.
Так и не добравшись до сенцев, я на полпути застываю и приподнимаюсь до деревянных перил. Очень уж хочется поглядеть, с кем это у моего родственника намечаются секретные рандеву в такое время суток и по какому такому делу. Спустя минуту глаза привыкают к темноте. Луна из-за туч снова в помощь. И я разглядела внизу мужчину, такого же высокого, как Эдик Часов. Но, кажется, прихрамывает на одну ногу. Они сначала крепко обнимаются, толкая друг друга, друг на друга валясь, запрыгивая, покачивая в воздухе. Потом хромой чиркает спичками и тут же, закидывая голову, судорожно выпускает изо рта в воздух сизый дымок.
Я с трудом разбираю, о чем они говорят.
– Что с ногой? Давай осмотрю, – предлагает Эдик Часов.
– Да, – отмахивается тот, – ерунда. Хвоста за тобой не было?
Эдик вроде как замялся. Хочет уклониться от ответа. Надеюсь, не выдаст! Мало ли что они замышляют, а я тут невольный свидетель. Только сейчас до меня доходит незавидность собственного положения.
– Ты чего? – испытующе глядит на него водитель.
– Да нет, нормально все, – стараясь унять волнение в голосе, убедительно торопится успокоить Эдик Часов. – Бедолага этот Герман, брательник Большого, пас меня пару остановок. Но он не при делах, у него свои заморочки.
– Точно, бедолага! – брезгливо соглашается второй с зажатой во рту сигаретой.
Он вытащил из рыбацкой куртки фляжку, отвинтил колпачок и, прикрыв глаза, большими глотками стал громко отпивать из горлышка.
– Что время с людьми делает! Когда-то мечтал быть на него похожим, – продолжает он, утираясь рукавом. – А с
Эдик Часов при этих словах с опаской косится в мою сторону.
– Что там Роглаев поделывает? – мрачно усмехается водитель, предлагая фляжку Эдику. – Забздел? Штаны намочил?
– Скорее перебздел. – Эдик отпивает, зябко ведет плечами. – Делает мину при хорошей игре. За девками, как всегда, волочится. С девчонкой сына Большого шуры-муры крутит.
– Во дает! Все ему в жилу, – не без зависти отмечает тот. – А тебя подозревает?
– Ну мы же с тобой повода не давали пока. Он за мной, конечно, приглядывает. Про тебя спрашивал, но я сразу дурачком прикинулся.
– Тебе идет вообще-то, – пошутил собеседник и тут же насупился. – Послушай! Я понимаю, это все не твои дела. Но ты единственный, кто у меня остался. Замазать
– Ты хоть скажешь, кто там у тебя?
Водитель подходит к машине, открывает багажник, и они, как в фильмах Тарантино, нависают над тем, что там у них покоится.
Эдик после увиденного отводит водителя в сторону и снова понижает голос:
– Ты думаешь, пилить – это как нефиг делать? Весь «фарш» размажется по стенам, и кто это будет оттирать? Матушку предлагаешь напрячь? Только этого ей не хватало. Тем более дом ты на нее записал. В любом случае следы не удастся скрыть.
– Что же делать? Ну, думай, предлагай! Ты ж у меня башковитый, – требует человек.
Я с трудом напрягаю слух. После всего увиденного и половины услышанного голова моя не соображает, отказывается от новой порции информации.
Но, предчувствуя что-то ужасное, заползаю в дом, заворачиваю в первую попавшуюся комнату. Там, слава богам, разложенный диван. Взбираюсь на него, накрываюсь чем-то похожим на плед. Сразу ощущается жжение под веками. Не желая больше шевелить ни конечностями, ни мозгами, вся раздробленная, разломленная на куски, проваливаюсь в какую-то другую действительность с нарастающим непониманием того, что происходит и во сне, и за его пределами.
И в этой дурной действительности, когда трудно различить, сон это или явь, снова поднимаюсь. Иногда бывает такое: услышишь наяву чей-то разговор, или начало фразы, или событие, а потом ночью во сне видишь его продолжение как одно из возможных. Это сознание наше, имеющее свойство зацикливаться на незаконченных вещах, воспроизводит и доводит-таки до логического конца, доигрывает ситуацию. Эффект недостигнутой цели.
