Ощущаю под ногами, как широкие, выскобленные добела, обтесанные топором доски-плахи с легкостью прогибаются. И сам пол будто качается, как морские волны. Держась за стену, пробираюсь обратно по тому же длинному темному коридору, по которому заползла внутрь. Выхожу на крыльцо, а у основания лестницы стоит, дожидается Эдик Часов. При виде меня распахивает заднюю дверцу машины, на которой приехал тот прихрамывающий человек, и делает приглашающий жест. Я послушно, как сомнамбула, спускаюсь к нему, устраиваюсь сзади. Только не со всеми удобствами, вольготно развалившись на сиденье, а, по совету предусмотрительного Эдика Часова, внизу, так, чтобы появившийся следом
Едем долго. Хорошо, что это сон, иначе отсидела бы себе все, что только можно. И за возможность как следует размяться отдала бы все.
Наконец автомобиль сбавляет скорость, а потом и вовсе останавливается. Те двое, водитель и Эдик Часов, не сговариваясь, выбираются из салона. Я приподнимаюсь со своего места. Вот это да! Мы на территории больницы. Возле того одноэтажного домика, куда на рассвете или поздно вечером возят носилки, накрытые простыней. В этом домике стоят оцинкованные «корыта». Так мне наяву Хаят рассказывала.
Над входом горит лампочка. Эдик Часов долго стучится, выкрикивает кого-то.
Наконец открывается небольшое окошко, высовывается небритая заспанная рожа.
– Хабыч, привезли «клиента».
Хабыч в ответ хрипит и машет руками:
– Ребяты, хана! Сегодня главный по больнице дежурит.
– Как это главный? Как это дежурит? – спрашивают те в один голос. – Мы ж договаривались! Может, обойдется? Постоялец ведь тихий.
Долго пререкаются, уговаривают. Но несолоно хлебавши возвращаются.
Сну моему нет конца, «увлекательная» поездка продолжается.
Мне снизу чуть видно, как на всех перекрестках одним цветом перемигиваются светофоры. В этот раз едем еще дольше, и уже не в город, а из города. Между сидящими впереди напряжение все нарастает. Они словом не обмолвились, но я нутром чую. А водила все курит свои вонючие сигареты, запах которых, казалось, уже впитался в стенки моих ноздрей.
Наконец, приехали. На этот раз мое подсознание привело нас на территорию заброшенного карьера, где когда-то арестанты (Мама не любит слово «зэк») добывали песок для сталинских строек. Карьер этот сейчас заполнен водой и представляет собой заросший пруд, который, если верить россказням Малого, глубиной метров двадцать-тридцать. К нему и днем-то страшно подходить, потому что берега постоянно осыпаются!
Водила и Эдик Часов выходят, с трудом выгружают из багажника что-то тяжелое и объемное, завернутое в черный пакет. Кое-как дотащив его волоком до обрыва, привязывают к нему найденный здесь же кусок ржавого рельса от полуразобранной узкоколейки, заброшенной недалеко. И в тот момент, когда они сбрасывают его, в этом самом мешке с грузилом вниз лечу почему-то именно я.
«Обманщики! Вот как все подстроили! Эдик Часов, ты же обещал, ты же спрятал меня!» – кричу я, прозреваю я, просыпаюсь я…
Просыпаюсь в холодном поту на том же диване. Пробуждение глухое, как будто насильно выдернули из того кошмара, безысходности. Когда просыпаюсь против воли, кажется, что заново переживаю тот стресс, связанный с появлением на свет. Вместо материнской утробы с протестом и по острой необходимости сталкиваюсь с враждебным миром. Я никогда не напивалась и не болела с утра, но мне кажется, что мое нынешнее пробуждение похоже на похмельный синдром. Сквозь щели заколоченной ставни сочится солнце. В робких косых лучах, которыми перечеркивает комнату, посверкивают пылинки.
Настороженно подтягиваю под себя ноги, приподнимаюсь и первым делом обнюхиваю свои волосы. Нет, слава богу, они не пахнут вонючим въедливым табаком, который курил тот водитель. Осматриваю обстановку, в которой вчера как следует не разобралась, прежде чем дать храпака. С трудом припоминаю минувшую ночь, случайные образы из сна, крепко засевшую внутри смутную тревогу из-за каких-то неосторожно услышанных слов.
Бесшумно, на цыпочках встаю, выхожу в коридор. Пол подо мной уже не прогибается.
Напротив кухня. Там никого, и из нее не доносятся вкусные запахи, как в обычных домах и квартирах. Возле уходящего к потолку беленого выступа печи гремит холодильник. Открываю – ничего, кроме баночного пива в полиэтиленовой упаковке. А печь неплохо бы затопить, а то что-то в сентябре знобит с утра в старом деревенском доме.
Слева дверь в другую комнату. Берусь за ручку (вдруг Эдик спит), но она не поддается.
