– Нет, из школы отец ушел. Времена тогда пошли другие. Даже кандидатскую не защитил. Подался… в бизнес. Мой отец – Юх. – И глянул на меня быстро: как отреагирую?
Еще один нежданчик!
– Он же пропал! Его все ищут! – воскликнула. – Значит, все в порядке?
– Типа того. – Неопределенно пожал плечами и строго предупредил: – Но ты про это никому! У них там какие-то свои непонятки. Разногласия, короче. Не стоит нам вмешиваться в их дела. Пусть сами выясняют между собой.
– Конечно. А как же тот третий? Бактыбаев который? – На этих словах вспоминаю свой ночной кошмар: про черный пакет из багажника. Снова возвращается ощущение какого-то заговора. Но быстро отгоняю мысли прочь.
Эдик Часов, кажется, смутился:
– Про него не знаю ничего. Это же ты видела его последним? Кстати, больше никого там не видела?
– Да нет.
– А что все-таки произошло? Этот предположительно Бактыбаев… Он что вообще делал? Сильно тебя напугал? – старательно подбирает слова.
– Ничего не делал. Качало его нехило. Он пьяным психом мне сначала показался. С Верой Волошиной общался. Я ж не знала, что он раненый. Там кровь потом обнаружили.
Эдик Часов прямо-таки вцепился в меня взглядом. Внимает каждому моему слову:
– С какой Верой Волошиной? Как общался? – не понял он.
– Вера Волошина – это статуя «Девушка с веслом», – сумничала я наконец. И счастью моему нет предела.
– Он, может, тебе что-то сказал? Просил что-то передать?
– Нет, не успел. У меня раньше него обморок случился. Но не по моей вине. Я, это, эпилептик.
Зря призналась. Теперь он будет просто жалеть меня или, наоборот, втайне брезговать.
Однако про эпилепсию он вообще пропустил мимо ушей. И вопросов больше никаких не задавал. Глубоко задумался над чем-то. Будто прикидывает что-то в уме. Что называется, ушел в себя и не вернулся.
Чтобы отвлечь его от грустных мыслей, благодарю за то, что отвадил от меня собаку.
Эдик Часов округлил глаза:
– Какую собаку?
Я тоже не нахожусь что сказать. Оказывается, ни курицы, ни Германа, ни собаки…
– Может, – делаю предположение, – это твой папа?
– Нет, Юх уехал еще ночью. Но собаки точно здесь нет, – «успокаивает» Эдик, – в доме по большей части не живет никто. Матушка моя не такая чтобы уж дачница. Разве что я иногда наведаюсь. Все равно дом никто не купит. Так что все может быть. Разные могут тут поселиться без живых, – улыбается лукаво, – но на самом деле это очень старый дом. А в старых домах всегда что-нибудь трещит и копошится без всякой потусторонней силы: то балки перекрытий, то ступени, то двери, то окна, то кровать. Старые дома по-другому не могут. Им скучно. Вот они жильцов своих и пугают.
– Ох, не люблю я этих стариков. Они еще и умирают.
У меня в животе предательски громко урчит. Эдик Часов слышит и предлагает пойти завтракать, осмотреть царапину, а потом велик. Кажется, колесо приспустило. Но после той «собаки» в дом я больше ни ногой.
– Эх ты! Бактыбаева не испугалась, ехать за мной к черту на кулички не побоялась. А в дом зайти не можешь. Как говорит Юх, бойтесь живых, а не мертвых. А он дело говорит.
Забавно, Эдик Часов тоже своего отца называет по имени, вернее, по прозвищу.
– Почему он Юх?
– Потому что он Юх наоборот.
История этого треугольника (Юха, мамы Эдика и дяди Геры) похлеще, чем история моих родителей, у которых от любви до ненависти был один шаг. И в тот короткий промежуток умудрилась возникнуть я. Шанс появиться на свет – всего ничего, но я им воспользовалась! Все-таки я по натуре победитель!
Короче, их эпичная история меня настолько потрясает, что даю себе зарок написать рассказ. Наверно, хватит ерунду писать про несуществующую придворно-фрейлинскую жизнь. Нужно искать живой настоящий материал в своей среде. Надо писать про то, что знаешь.
