Но пока лично я не желаю отказываться от ненависти, опустошающей до отрешенности. Без этого снова окажусь слабой, безжизненной. Да, я злая! А кто добрый? Они? Эти бандиты? «Подставь вторую щеку», – говорят лицемерные ничтожные люди. Добренькие и выдержанные, пока дело их не коснулось. Шекспир целую трагедию написал, пока размышлял над этим вопросом, а у этих обывателей вон как все просто – простить! Ну не могу я спокойно читать Ефрема Сирина! На что им сдалось мое заступление? Эти люди себя не обидят. Они и так упитанные, довольные. Все у них есть, все им нравится, все им прибавится… Нет, не прибавится им. Потому что им всего мало! Нет, все же месть – это добродетель. Врагов надо любить, потому не жалеть их, а учить и наказывать. Чтоб неповадно было. Не с миром, но с мечом! Это их мир. Пустой мир. Зачем же Ты спустил меня сюда, Господи, смертную, обездоленную, ничем не снарядив, не вооружив? Как защищаться? Видимо, я из тех, кому на роду написано маяться и каяться. Я из тех, кто на следующий день после получения прав задавит ребенка или, работая врачом, совершит роковую, смертельную для пациента ошибку. За что ругаю свою мать? За то же, чего сама боюсь.
Боюсь, не боюсь… После Юха я на многое закрыла глаза. Мне на многое плевать. Запросто подхожу к Роглаеву, когда он галантно распахивает перед Санни дверцу и усаживает ее на переднее сиденье.
– Юх просил вам передать привет.
Роглаева, наверное, впервые в жизни застали врасплох. Он даже забывает на время про свою Санни. А та опасливо косится в мою сторону, не сболтну ли опять чего лишнего? Пытается отвлечь его, торопит. Но он, нахмурившись, отмахивается от нее, как от назойливой мухи, дескать, не до тебя сейчас. Это льстит моему самолюбию. 2:0 в мою пользу. Умыла Соньку. Все внимание влюбленного в нее Роглаева переключается на меня! Сверлит меня напористым взглядом:
– Ты кто? – Отводит в сторону, подальше от посторонних глаз и ушей.
Санни встревоженно следит за нами.
– Я дочка Большого, но если бы моя мать клювом не щелкала, то могла бы оказаться дочкой Бактыбаева, – припоминаю его пьяные слова, – но Бактыбаева больше нет. Юх с ним расквитался. Значит, хорошо, что клювом прощелкала, а то осталась бы сиротой.
Роглаев в еще большем недоумении. Откуда все это знаю? Кто меня подослал? И правда ли, что я дочка его подельника, предателя всех друзей, Большого? Уставился на меня. Не узнает. Ничего не понимает. А мне приятно. Вхожу во вкус. Нет ничего лучше, чем удивлять взрослых, которых трудно удивить.
– Девочка, а где ты видела Юха? – осторожно выясняет, придя в себя.
– Там его уже нет. Он сваливает из города.
– Но это вряд ли, – кривится, – его ж на розыск подали. И посты не проскочить.
– А он не по суше и не по воздуху смыливается.
– А как же тогда? – совсем как ребенок спрашивает у меня великий и ужасный Роглаев.
– «Кама» – хороший велик, – говорю ему и отдаю записную книжку.
Лицо его проясняется, он весь подбирается, мигом вытаскивает портмоне, оттуда достает зелененькую купюру и вкладывает в мою холодную грязную ладонь. И напоследок говорит:
– С твоим отцом все в порядке. – И срывается с места.
Еще бы не было в порядке! Большому все в жилу! Меня больше другое занимает: я впервые держу в руке доллар. Сколько нынче у нас доллар по курсу? Тридцать сребреников?
Долго разглядываю американского президента. Странно, ладонь не обжигает. Не задымилась. Ладно, потом разберусь. Кладу деньги в сумочку и, понуро свесив голову, тащусь в общагу. Спать! Но не тут-то было! Следом за иномаркой Роглаева срывается «девятка» Малого. Чуть меня не сбил. Звук воспаленного мотора наконец вдалеке исчезает.
Далась вам эта всеобщая Сонька! Ну и поделом вам всем. Хотите голову друг другу морочить – ради бога! А я свое слово сказала! И даже напишу. Откалываю отваливающийся от стены ДК кусок штукатурки и пишу на асфальте: «САННИ – ПРОСТИТу…»
