На большее я не стал намекать, полагая, что де Рюсси – с их щепетильной фамильной честью и высокой чувствительной натурой – едва ли одобрили бы мою досужую болтовню. И незачем давать их соседям новую пищу для диких домыслов о природе бросившего тень на незапятнанный доселе род зла – пусть хотя бы имена мертвых останутся чисты.
Было бы неправильно допустить, чтобы люди в этом краю прознали о том ужасе, что не смог до конца рассказать мне мой странный ночной хозяин, – об ужасе, который он, как и я, познал в деталях утраченного ныне шедевра злополучного Фрэнка Марша.
И уж совсем некрасивая ситуация сложилась бы, узнай они все, что супруга наследника Риверсайда – Медуза Горгона, чьи наделенные колдовской жизнью кудри даже теперь, почти уверен, шевелятся в своей известковой могиле, опутав скелет одного одаренного художника, – имела весьма слабое, почти незаметное, но не укрывшееся от зоркого взгляда гения родство со своей почитательницей из Зимбабве. Ничего удивительного не было в том, что шаманка из туземного племени так боготворила ее – ведь в жилах Марселин в обманчиво незначительной пропорции текла африканская кровь.
Когда закрыт главный проезд в Ратленд, путникам ничего не остается, кроме как ехать в Отплесье через болотистую пустошь. Пейзажи кругом – подчас загляденье, но в последние годы маршрут забросили. Здешние края тем мрачнее, чем ближе к Отплесью, и проезжающие мимо фермерского дома на северном холме с плотно сомкнутыми ставнями или мимо того же старинного кладбища в стороне южной терзаются некой неизъяснимой тревогой. Оно-то и немудрено – по кладбищу тому частенько бродит жуткого вида седобородый деревенский дурень, беседующий с обитателями иных могил что с живыми.
Отплесье – уже не то, что прежде: земли истощились, люд перебрался в те поселки, что на другом берегу реки, а кто и в город за дальними холмами. Рассыпался старый церковный купол из белого камня, поставленные то тут, то там дома заброшены и неторопливо приходят в упадок. Биение жизни уловимо лишь в лавке Неда Пека и у бензоколонки – проезжие, что охочи до историй, останавливаются там, дабы расспросить, что за мрачный дом со ставнями на окнах стоит на холме, и что за дело у деревенского дурачка к покойникам.
Уходят они оттуда зачастую с тягостью на душе: веет от дряхлых здешних обывателей, чья память – сплошь полунамеки да безвестные дела давно минувших дней, безысходностью и унынием духа. О делах самого обыденного толка говорят они многозначительно, напуская зловещего тумана, понижая голос до лукавого шепотка; слушаешь – и закрадывается в сердце тревога. Подобная манера довольно типична для старожилов Новой Англии, но для рассказа о мрачном прошлом полузаброшенной деревеньки – уместна особо. Слушатель всем нутром ощущает некий безмерный ужас, сокрытый за словами и темными намеками седобородого пуританина, – и рвется поскорее выбраться из гибельной атмосферы посещенного захолустья.
Итак, согласно заговорщицким перешептыванием местных, дом, чьи ставни на окнах всегда плотно сомкнуты, принадлежал старухе Спраг – той самой Софье Спраг, чьего брата схоронили семнадцатого июля в далеком одна тысяча восемьсот восемьдесят шестом году. После всего того, что произошло в тот памятный день, – и подразумеваются тут не одни лишь похороны, – Софья стала сама не своя, и в какой-то момент жизни вовсе отказалась от всяких выходов в общество. С тех пор она – убежденная отшельница-домоседка, с внешним миром общающаяся через паренька-посыльного из лавки Неда Пека: ему она оставляет под дверью черного хода записки, а он их подбирает и бегает за нее в бакалейную лавку. Надо полагать, главнейшая причина страхов Софьи – старое кладбище на болотистой пустоши. Как лег в ту землю братец ее – а с ним и еще кое-кто, – в те места она ни ногой. Видимо, разгул дурачка Джонни Дава ей не по душе – хотя кому было бы по душе этакое жалкое зрелище: ходит Дав меж могил то днем, то и ночью, да твердит усердно, что Софьин братец, Том, и тот, кого с ним в один день погребли, к нему-де взывают. То одна беда, а другая – находившись у могил, Дав прямиком к Софьиному дому путь держит, а как дойдет – начнет хозяйку громко-громко бранить последней бранью на все лады. «Ужо явятся за тобой с погоста, Софья!» – кричит в самые окна. Ему бы всыпать для острастки – но с юродивого спрос невелик. И против таких мер Стив Барбер однозначно бы выступил.
