Софья пошмыгала носом для виду, но ясно было, что к скорби у нее в тот момент душа ну совсем не лежала. Торндайк так и вовсе ухмылялся в открытую – по иронии судьбы лишь он, заклятый враг Тома, мог быть тому сейчас хоть чем-то полезен. Он прокричал старику Пратту в тугое ухо, что надо бы поспешить с погребением, ибо клиент не в лучшей форме. С опустившимися пьяницами вроде него всегда хлопотно; любая задержка, учитывая сельское отсутствие удобств, влечет за собой последствия – визуального и всякого прочего характера, – едва ли приемлемые для скорбящих родственников покойного. Доктор пробормотал, что в Томе, верно, столько спирта, что он еще при жизни был забальзамирован, но Торндайк стал с ним горячо спорить, не упуская при том случая щегольнуть своим мастерством и шикарными методами сохранения тканей, изобретенными в ходе его экспериментов.
Именно в этом месте шепот рассказчиков становится особенно тревожным. Обычно до этой части рассказывает Эзра Давенпорт (или Лютер Фрай, если Эзра лежит с обморожением, как это частенько с ним случается по зиме); но дальше в игру вступает Кельвин Уиллер, а уж его-то голос просто создан для россказней с коварной подноготной. Если Джонни Дав мимо проходит в этот момент – повисает пауза. В Отплесье не любят, когда Джонни с нездешними языком чешет.
Кельвин подбирается к проезжему слушателю почти вплотную, наполовину прикрыв выцветшие, некогда голубые глаза, а иной раз и ухватив его за обшлаг узловатыми пальцами в темных пятнах.
– Ну так вот, сэр, – чеканит он, – сходил, значит, Генри домой, собрал свои похоронные принадлежности, заставил нашего юродивого Джонни их тащить, – а Джонни за Генри всегда всю пыльную работенку выполнял, если что, и даже тушу Тома на стол сгрузил тогда на пару с доктором Праттом. Док, кстати, всегда считал, что Генри чересчур бахвалится по поводу своего великого мастерства да насчет того, как всем нам повезло, что гробовщик у нас свой да мастеровитый – мол, народ в Отплесье честь по чести хоронят, а не как в Уитби или еще где.
– Вдруг кого судорогой лютой скрутит, да так и оставит, – слыхали, наверное, про такие случаи, – говорил нам Генри. – Вы прикиньте, каково ему будет, когда в могилу опустят да на крышку гробовую землю начнут лопатами кидать. Каково это – хрипеть под только-только поставленным камешком, а если паралич отпустил, то еще и крутиться-вертеться, понимая, что света белого уж не увидеть? Истинно говорю – хорошо, что в Отплесье опытный доктор есть, который знает, когда человек мертв, а когда нет, и бывалый гробовщик, который в гроб так уложит, будто ты там всегда и лежал!
Что-то подобное Генри выдавал при каждом удобном случае – вот и над трупом Тома, бедового братца Софьи, не преминул то же самое провозгласить. Старому Пратту слова его не очень-то нравились, и даже лесть про «опытного доктора» тут не сработала. Тем временем дурачок Джонни все на покойного смотрел и скулил: «Доктор, доктор, а он не холодеет!» или «Гляньте, а у него в руке дырочка, как у меня после уколов; Генри в шприц волшебной воды наберет, мне даст, я себя кольну – хорошо так делается». Торндайк юродивого одернул, хотя в округе-то все знали, что он его дурманом пичкает. И как только бедолага не пристрастился вконец к этой дряни?
Но самое худшее, по словам доктора, стряслось тогда, когда труп, которому Генри в тот момент вовсю заливал бальзамирующую жидкость, вдруг задергался на столе. Торндайк знай себе хвастался, какую прекрасную новую формулу получил, тренируясь на кошках и собаках, а мертвый Том вдруг весь пополам сложился и руками замахал, ну точь-в-точь живой. Пратт так растерялся, что чуть язык не проглотил, хоть и знал, как ведут себя мертвяки, когда у них мышцы коченеть начинают. Короче говоря, сэр, мертвый Том приподнялся, гробовщика за руку хвать – и кончилось все тем, что шприц с чудо-бальзамом в бальзамирующего и ткнулся за благую компанию. Генри не на шутку испугался, но живо вынул иглу, умудрился уложить Тома обратно и залить своим составом до бровей. Ампулу за ампулой ему ставил, словно для пущей верности, и сам себя вслух успокаивал – мол, в меня-то совсем маленько попало! Но тут болван Джонни как завел нараспев:
– То самое, то самое, что ты псине колол; околела она, окоченела она, а потом как ожила и к хозяйке своей, Льеж Хопкинс, побежала. Теперь и ты в околевшего сыграешь, задубеешь весь, прям как Том Спраг! Только, сам знаешь, не сразу это будет – потому как средство твое, когда чуть-чуть попадет, не скоро эффекту нагоняет…
