Но никто, кроме Барбера, не обращал внимания на бедного Джонни; да и то, что сказал сам Стив, очевидно, осталось без внимания. Вокруг царила полная неразбериха, старик Пратт проводил окончательный осмотр тела и бурчал что-то насчет бланков свидетельств о смерти, ханжески любезный преподобный Этвуд призывал определиться со вторыми похоронами – ведь теперь, когда не стало Торндайка, нигде ближе Ратленда гробовщика не найти, но вызов городского слишком дорого обойдется, а если Генри не забальзамировать, неизвестно, что с телом станет – на дворе-то июньский зной. И за отсутствием родных и близких принять решение некому, если только Софья не пожелает взять на себя такую ответственность, – но та недвижимо застыла в другом конце комнаты, пристально, с почти что загипнотизированным видом глядя на гроб с телом брата.
Дьякон Левит, надеясь укрепить подобие приличий, велел отнести бедолагу Торндайка через холл в гостиную, а сам тем временем послал Зенаса Уэллса и Уолтера Перкинса в дом гробовщика за гробом нужного размера. Ключ лежал в кармане брюк Генри. Джонни Дав все скулил да обнимал тело, преподобный Этвуд занялся расспросами о вероисповедании Генри – тот ведь никогда не посещал местных служб. Когда всплыло, что его предки в Ратленде, все уж ныне умершие, были баптистами, Этвуд посоветовал дьякону Левиту обойтись отходной молитвой, короткой и формальной.
Тот день стал для любителей похорон из Отплесья и окрестностей большим событием. Даже Луэлла Моррис нашла в себе силы продержаться до самого конца. Пока прихорашивали деревенеющее тело Генри, гости, ожидая продолжения церемонии, судачили и шептались, и комнату переполнял ровный, на одной ноте, гул их голосов. Юродивого Джонни вытолкали из дома взашей – по мнению большинства, так стоило поступить еще в начале службы. Даже будучи отлученным, впрочем, деревенский дурачок время от времени напоминал о себе воем, несущимся снаружи.
Когда два заполненных гроба были поставлены бок о бок, до жути молчаливая Софья стала пристально смотреть на Генри – так же, как до того на брата. Она долго молчала, лицо ее выражало нечто такое, чего никто из гостей не брался описать или истолковать. Когда все остальные удалились, оставив ее наедине с мертвецами, она стала что-то тихо говорить, но ее слов никто не разобрал. Похоже было, что она обращалась сначала к одному усопшему, затем – к другому.
И вот – о черная ирония судьбы, очевидная любому постороннему: дневная похоронная трагикомедия вяло разыгралась по новой. Рыдал рояль, и плакальщики гнулись, и вновь носы свои совали всюду гости, ходя чредою между двух гробов.
Нашлись, конечно, тонко чувствующие души, которым было это все не в радость. Вновь Стивен Барбер хватался в душе за голову от ненормальности происходящего. Оба усопших ему казались подозрительно живыми – но что попишешь перед лицом здравого смысла? Тело в гробу есть тело в гробу – а тут еще старый док Пратт с его многолетним опытом; раз никто больше не беспокоится, зачем беспокоиться самому? Бедняга Торндайк, ведь точно не шутил, когда требовал учесть, что не умер… а как люто ненавидел он Тома Спрага! Но какой бы рок ни постиг брата Софьи – он, вероятно, его сам на себя накликал, а если к тому Генри уменья свои приложил – что ж, теперь их счета уравнялись, а Софья наконец-то свободна от всех и вся.
Преподобный Этвуд, стоя на дороге, говорил с кучером катафалка, парнем с каретного двора по имени Ли, а дьякон Левит искал носильщиков для второй похоронной процессии. К счастью, катафалк вмещал оба гроба. Спешить было некуда – Эд Пламмер с Итаном Стоуном отправятся впереди всех и выроют вторую могилу. Траурный кортеж составят три наемных экипажа и столько частных упряжек, сколько наберется, – чинить препоны к проходу всякого желающего на кладбище не имело смысла.
Тут вдруг из гостиной, где Софья коротала время с покойниками, донесся отчаянный крик. Его внезапность почти парализовала толпу и вызвала то же самое ощущение, которое нахлынуло, когда Луэлла закричала и упала в обморок. Стив Барбер и дьякон Левит кинулись было к дому, но Софья сама выбежала им навстречу, всхлипывая и причитая:
– Эта рожа в окне! Эта рожа в окне!
В тот же миг из-за угла дома показалась фигура с дико вращающимися глазами, и стало ясно, кто скорбную сестрицу так напугал. «Рожей в окне» оказался юродивый Джонни Дав. В волнении своем он прыгал, как ополоумевший кроль, тыкал пальцем в сторону Софьи да знай себе вопил:
– А ей все понятно! Ей все понятно! По лицу же видно, когда она смотрела на них и с ними болтала! Она знает, что с ними, и обоих велит похоронить, чтобы они там, под землею, задохнулись, ведь они ей оба не любы – я-то знаю, я-то своими глазами видел! Ничего, она их еще услышит, они с ней поговорят… и увидит их… они еще придут… за ней придут!
