С самого начала в Софье определенно было что-то странное. Однажды, когда ее Салли Хопкинс навещала, – кажется, в девяносто седьмом, или годом позже, – раздался как будто бы из ниоткуда страшный грохот у ее ворот, а Джонни тогда поблизости ну никак быть не могло, его новый констебль Додж на пахоту отправил. Но я, кстати, не принимаю близко к сердцу всякие слухи – будто каждый семнадцатый день июня по всей округе что-то глумит, или что двое бледных призраков ломятся в Софьин дом под утро того же дня, около двух часов…
Видите ли, как раз где-то в два часа той первой послепохоронной ночи Софья услыхала тот шум, до обморока ее доведший. Мы со Стивом, Матильдой и Эмили тоже кой-чего вроде разобрали – но звук был такой далекий-далекий, слабый-слабый. Повторюсь – то наверняка юродивый Джонни колобродил на кладбище, что бы там ни говорил констебль Блейк. Голос человека на таком удалении не распознать, а мы в тот день замаялись знатно, вот и вышло так – почудилось нам, будто двое говорят, притом те, кому уж вовек слова не молвить.
Стив после уверял, будто больше моего расслышал, но он-то точно верил в привидения. А Матильда и Эмили с перепугу и вовсе ничего не запомнили. Замечу, во всей округе никто больше ни голосов, ни всяких других звуков не слышал. Ну, оно и немудрено в глухую ночь – спали все. Вот не знаю, что это было, – будто ветер шептал, речи людской научившись. Да и слова были – тихие, но вполне разборчивые. Кое-что я сам уловил, а за то, чем Стив дополнял, – ручаться не стану…
Но слова «бесовка… все это время… Генри… живой…» отлично угадывались – так же, как и «знаешь… говорила, будешь заодно… избавиться от него… меня схоронить…», только вот эти последние произносились уже как будто другим голосом. А потом кто-то возьми и прорычи – глухо, страшно, как из-под земли: «Еще вернемся!» Но, думаю, Джонни Дав тоже бы так сумел.
Э, постойте, куда же вы? С чего вдруг заторопились? Я ведь еще кой-чего порассказать могу, ежели захочу…
Гостиница «Апельсин» располагалась близ железнодорожного вокзала в Блумфонтейне, в Южной Африке. Воскресным днем 24 января 1932 года в дешевом гостиничном номере сидели, настороженно вслушиваясь в каждый шорох, четверо мужчин: управляющий Джорди К. Титтеридж, констебль Ян де Витт, участковый инспектор Иоханнес Боггарт и хранивший большую, чем у остальных, невозмутимость судебный врач Корнелиус ван Кейлен.
На улице стояла изнуряющая январская жара. Посреди комнаты лежал труп мужчины – однако не он вызывал дрожь в сердцах присутствующих. Их взгляды, блуждая по комнате, старательно миновали заваленный рабочий стол и участок низкого потолка, вдоль которого протянулась неаккуратная полоса чернильной надписи. Время от времени доктор ван Кейлен поглядывал украдкой на истрепанный переплет гроссбуха в своей левой руке. Собравшиеся, несомненно, боялись – и страх их одинаково распределился между этой книгой, чернилами на потолке и причудливого вида издохшей мухой, плавающей в пузырьке с нашатырем. Чуть поодаль на столе находилась открытая чернильница, а рядом с ней ручка с тетрадью, саквояж с медицинскими принадлежностями, склянка с перекисью водорода и заполненный где-то на четверть густым раствором марганцовокислого калия стакан.
В угрюмом молчании джентльмены обдумывали сложившуюся ситуацию. Ко времени они уже доподлинно установили, что мертвец был кем угодно, только не «Фредериком Н. Мэйсоном, рудничное дело, Торонто, Канада», как было записано в журнале регистрации, – на это указывала первая же страница гроссбуха, на поверку оказавшегося дневником того, кто сейчас темным пятном распластался по полу, уже потихоньку начиная распространять трупное зловоние. Дневник вскрывал и другие загадки, жуткие по природе своей, но на некоторые вопросы не отвечал, переводя их в сферы зловещей недосказанности. Окрепшие в силу долгой жизни бок о бок с племенами Черного Континента суеверия – вот что заставляло четырех взрослых мужчин зябко поеживаться, невзирая на сильный январский зной.
Переплетенный в кожу дневник был невелик по объему; записи вносились аккуратным почерком, сделавшимся торопливо-нервным к самому концу. Поначалу они носили характер отрывистый, случайный, но впоследствии практически ежедневный. Называть их дневником было, пожалуй, не вполне правомерно, ибо охватывали они узкую область деятельности их автора. Имя умершего доктор ван Кейлен узнал по первой странице – то был известнейший в медицинских кругах ученый, посвятивший жизнь исследованию поветрий, разгуливавших по Черному Континенту. При дальнейшем чтении открылось, что коллега Кейлена причастен к одному официально нераскрытому громкому преступлению, совершенному около четырех месяцев назад. Переворачивая страницу за страницей, судебный врач ощущал, как становится ему все более не по себе.
Ниже, с незначительными лакунами, следует текст, который доктор прочел вслух в сумрачном гостиничном номере, пока трое его слушателей украдкой опасливо поглядывали на стол, на потолок, на тело, распростертое на полу, – и друг на друга.
