Зенас Уэллс оттащил крикливого дурачка в дровяной сарай позади дома и накрепко там запер. Его грай оттуда на всю округу звучал, но никто больше не обращал на него внимания. Процессия, построившись, тронулась к болотистым окраинам, где раскинулось деревенское кладбище. Софья, всхлипывая и дрожа, забралась в первый по счету экипаж.
Когда гроб Томаса Спрага опустили в могилу, преподобный Этвуд молвил подобающее случаю слово, а ко времени, когда он умолк, Эд и Итан закончили могилу для Торндайка на противолежащем конце кладбища – туда и передислоцировалось все сборище. Затем дьякон Левит произнес еще одну пышную речь, и был доверен земле второй гроб. Народ тут же стал разъезжаться небольшими группами, кругом стояли скрипы и лязги отбывающих экипажей и легких колясок, а у могил вновь застучали лопаты. Твердые комки почвы дождем сыпались на деревянные крышки – первым закапывали Торндайка, – и Стивен Барбер заметил, с каким видом Софья смотрит на это действо. Сложно сказать наверняка… но, похоже, душой ее в те минуты владело угрюмое греховное торжество. Стив только покачал головой.
Зенас побежал назад и выпустил юродивого Джонни из дровяного сарая, прежде чем Софья вернулась домой. Бедняга сразу же бросился на кладбище. Он прибыл еще до того, как лопаты разровняли землю, – народ тогда еще далеко не весь разошелся. Что кричал Джонни в еще не зарытую могилу Тома Спрага, как рыхлил пальцами с обломанными ногтями твердь у свежего могильного холмика Торндайка на дальнем конце погоста – о том здравствующие и поныне свидетели до сих пор вспоминают с содроганием. Джотам Блейк, местный констебль, вынужден был силой увести Джонни на близлежащую ферму, и жуткие отголоски его воплей еще долго смущали покой всей округи.
На этом Фред Пек обычно заканчивает свою историю. Что еще, спрашивает он, можно тут добавить? Случай-то с душком, и едва ли приходится удивляться, что у Софьи после него прорезались всякие странности в поведении.
На том рассказ завершается, если время позднее и старый Кельвин Уиллер уже побрел домой; однако если он все еще где-то неподалеку, то уж наверняка не удержится и примется по новой вещать в своей пробирающей манере рассказчика баек. Наслушавшись хриплого стариковского говора, некоторые потом боятся ходить мимо дома с закрытыми ставнями или кладбища, особенно с наступленьем темноты.
– Хе-хе… Фред тогда был совсем мелюзга – где ему упомнить хоть бы и половину? Так вы хотите знать, почему Софья держит ставни наглухо закрытыми, зачем юродивый Джонни Дав до сих пор разговаривает с мертвыми и кричит сестрице Тома в окна? Ну, сэр, не уверен, что знаю все, что нужно знать, – но что слышал, тем поделюсь, – старик, выплюнув понюшку жевательного табака, подается вперед и принимается крутить пуговицы слушающему. – Дело было той же ночью – заметьте, ближе к утру, где-то восемь часов с похорон минуло. Тогда-то мы и услышали первый крик из дома Софьи. Всполошил нас всех – Стива и Эмили Барберов, меня с Матильдой. Мы все, как были в ночных рубахах, прибежали к ее дому – там Софью и застали, на полу гостиной без чувств лежала. Хорошо хоть, дверь у ней была открыта… Ну, мы ее растормошили, а она трясется как лист осиновый. Так ей, видать, тяжко, что говорить не может: слово-другое проронит – и все. Матильда с Эмили давай ее успокаивать, а Стив тут такое мне стал на ухо нашептывать, что я и сам покоя лишился. Прошел час, решили мы, что уже и назад по домам можно, да Софья вдруг вроде как прислушиваться к чему-то начала: голову набок склонит – внемлет. А потом как завопит – и назад в обморок.
Я-то говорю все как есть, безо всяких там намеков, как Стив Барбер: уж он бы напустил туману, коли взялся бы досказать. Он у нас был мастак на такие штуки… уже десять лет как помер – пневмония.
Мы в ту ночь кое-что слышали… но это все, конечно, Джонни Дав воду мутил. От дома до кладбища не больше мили; видать, он с фермы убежал – через окно вылез, хоть констебль Блейк и клялся, что той ночью Дав сидел под замком и носу никуда не казал. Так с той поры и отпивается Джонни у этих самых могил, говорит с тамошними покойничками: холмик Тома пинает да бранью осыпает, а Генри на могилку кладет цветочки, веночки и все такое прочее. Ну а коли Джонни не на кладбище, значит, у дома Софьиного вертится: воет под закрытыми ставнями, что скоро и ее черед наступит.
Она и тогда уже в сторону кладбища – ни ногой, а теперь вот вовсе из дому не выходит и ни с кем не видится. Твердит, что Отплесье – богом проклятое место, и будь я сам проклят, если она не права хотя бы наполовину, потому как в наши дни все прахом идет…
