Слова Джейкоба поставили Тома в тупик. Получалось, что Джейкоб знал кого-то из погибших… но ни тон, ни выражение лица Джейкоба не указывали на то, что мир без катастрофы в Бейкерсфилде представлялся ему более приятным, чем тот, в котором они жили. Поэтому комментарий Джейкоба Том оставил без внимания.
– И миры такие же, как наш, только там мои родители никогда не встретились, а я, соответственно, не появился на свет. Миры, в которых в Уолли не стреляли, поскольку он так и не собрался, то ли по глупости, то ли потому, что не хватило духу, пригласить Целестину на обед в тот вечер и попросить выйти за него замуж.
К этому времени все уже хорошо знали Целестину, так что последний пример Тома вызвал добродушный смех.
– Даже в бесконечном числе миров, – запротестовал Уолли, – нет ни одного, в котором я был бы так глуп.
– А теперь я хочу добавить и человеческий фактор. Когда для каждого из нас наступает момент принятия важного решения, которое может повлиять как на его собственную судьбу, так и на судьбы других, если решение принимается не самое мудрое, в это я твердо верю, создается новый мир. Когда я принимаю аморальное или глупое решение, создается еще один мир, в котором я принимаю правильное решение, и в этом мире я на какое-то время получаю искупление грехов, получаю возможность стать лучшим Томом Ванадием, чем в тех мирах, где я делаю ошибочный выбор. Существует множество миров с несовершенными Томами Ванадиями… но где-то я прямым путем иду к благодати.
– Всякая жизнь похожа на дуб, который растет у нас во дворе, только намного больше, – подал голос Барти Лампион. – Вначале один ствол, а потом ветви, миллионы ветвей, и каждая ветвь – та же жизнь, идущая в новом направлении.
В изумлении, Том наклонился вперед, всмотрелся в слепого мальчика. По телефону Целестина упомянула лишь о том, что Барти – вундеркинд, но лишь этим Том не мог объяснить столь удачного сравнения многообразия миров с дубом.
– И возможно, – задумчиво добавила Агнес, – когда твоя жизнь заканчивается во всех ветвях, о тебе судят по форме и красоте этого дерева.
– Слишком частые неправильные решения приводят к появлению множества ветвей, – внесла свою лепту Грейс Уайт, – кривых, скрученных, уродливых.
– А слишком мало ветвей, – не удержалась и Мария, – указывает на то, что человек делал минимум моральных ошибок, но при этом отказывался идти на разумный риск и не смог полностью воспользоваться даром жизни.
– Ой! – воскликнул Эдом, за что его вознаградили любящими улыбками Мария, Агнес и Барти.
Том не понял ни подтекста восклицания Эдома, ни улыбок, которые оно вызвало, но, с другой стороны, на него произвела впечатление легкость, с какой эти люди восприняли сказанное им. По всему выходило, что, в принципе, он не сообщил им ничего нового, разве лишь некоторые несущественные подробности.
– Том, – обратилась к нему Агнес, – несколько минут назад Целестина упомянула о вашей… «необычности». В чем она заключается?
– С самого детства я знал, что мир – бесконечно более сложная реальность, чем та, которая воспринимается пятью основными органами чувств. Мистики утверждают, что могут предсказывать будущее. Я не мистик. Кем бы я ни был… я могу чувствовать, что любая ситуация разрешается самыми разными путями, знать, что одновременно с моей реальностью существует множество других, которые так же реальны, как моя. В костях, в крови…
– Вы чувствуете, как все устроено, – закончил за него Барти.
Том посмотрел на Целестину:
– Вундеркинд, да?
Она улыбнулась:
– Похоже, нас ждет еще один знаменательный день.
– Да, Барти, – подтвердил Том. – Я чувствую глубину жизни, ее многослойность. Иногда меня это… пугает. Но по большей части вдохновляет. Я не вижу других миров, не могу перемещаться между ними. Но этот четвертак доказывает, что миры эти – не плод моего воображения. – Он достал монетку из кармана пиджака, зажал ее между ногтем большого и указательным пальцем, где ее видели все, кроме Барти. – Ангел?
Девочка оторвалась от книжки-раскраски.
– Ты любишь сыр?
– Рыба полезна для мозга, но сыр вкуснее.
– Ты когда-нибудь ела швейцарский сыр?
– «Велвита» – самый лучший.
– Что тебе прежде всего приходит в голову, когда ты думаешь о швейцарском сыре?
– Часы-кукушка.
– Что еще?
– Наручные часы.
– Что еще?
– «Велвита».
– Барти, помоги мне.
– Дырки, – ответил Барти.
– Да, дырки, – согласилась Ангел.
– Забудьте сейчас о дереве Барти и представьте себе все эти миры в виде сложенных ломтиков швейцарского сыра. Через некоторые дырки вы можете видеть только следующий ломтик. Через другие – два, три, четыре ломтика, пока не упретесь в стенку очередного. Между мирами тоже есть дырки, но они постоянно перемещаются, изменяются по форме, находятся в непрерывном движении. Я их не вижу, но каким-то шестым чувством могу находить. Смотрите внимательно.
На этот раз он бросил монету не вверх, а в направлении Агнес.
И над серединой стола, прямо под люстрой, блестящий четвертак сверкнул в последний раз и вылетел из этого мира в другой.
