За несколько недель до смерти отец пообещал, что мы отправимся на остров Озерного архипелага на юге. Только мы с ним, на три недели: рыбалка, прогулки по влажным джунглям, восхождение в горы и ночевки под звездами. Мне тогда было десять лет. И вот мы погрузились в небольшой деревянный кораблик и полетели. Солнце в тот день светило особенно ярко и горячо. Ветер обдувал мои пылающие от возбуждения щеки.
Отец говорил, что на Холмстэд я вернусь уже мужчиной. Два дня в пути стали одними из лучших в моей жизни. Отец тоже вел себя иначе. Когда внезапно отпала надобность в том, чтобы демонстрировать окружающим суровую личину, он показал свою мягкую сторону. В один день даже обнял, словно ожидая чего-то страшного, давая понять: что бы ни случилось, он любит меня.
Наконец из-за облаков показалась наша цель. Тот остров, поросший густой зеленью, был прекрасен. Величественные деревья, частично затянутые дымкой, покрывали сизый каменистый склон. Вокруг горы кружил косяк юрких пишонов, а над головами у нас парили и с криками направлялись к острову белые птицы. Настоящий маленький рай только для нас двоих. Мне больше нечего было желать, главное – время вдвоем с отцом, без его жестокости и ударов тростью.
Однако, стоило мне спрыгнуть с лестницы, как отец поднял ее обратно.
– Отец?
– Это, – сказал он, пока ветер трепал его волосы, – то, как заслуживают имя Урвин. Города размягчают нас, сынок, и только в одиночестве, наедине с природой мы раскрываем свой характер. Высотники возвышаются, а низинники падают. Ты жил в безопасности, и у тебя было все, чего ты мог пожелать, однако сейчас тебе предстоит проверка. Возвысься, как твои предки, Конрад. Возвысься.
– Что? Отец? ОТЕЦ?!
Он отчалил, а мое сердце сковал страх. Перед глазами плыло от слез. Я помню все очень отчетливо. Помню, как уходил вдаль его корабль, пока не превратился в черную точку на фоне заходящего солнца. И как только стало ясно, что отец правда бросил меня одного на покрытом джунглями острове, не осталось больше ничего, кроме как утереть сопли и слезы и приняться за поиски убежища.
Спустя два дня, когда мой желудок разъяренно рычал от голода, выяснилось, что на острове я не один. Бредя по мшистому подлеску, среди увитых лианами деревьев я увидел нечто, отчего мое сердце ушло в пятки. Я так и замер на месте. От ужаса по спине словно побежали пауки.
Я наткнулся на провлона.
Это был не зверь, а сущий кошмар из детских сказок. Могучая металлическая кошка с зазубренными когтями, студенистыми янтарными глазами и клычищами, с которых капала слюна. Зверь с живым сердцем и броней машины.
Создание присматривалось ко мне. До сих пор не понимаю, отчего оно не прикончило меня на месте. Провлоны, как и горгантавны, испытывают неутолимый голод и жаждут человеческой плоти. Но зверь как ни в чем не бывало махнул длинным стальным хвостом и скрылся в зарослях.
Сперва я как мог избегал встреч с этим созданием, но спустя неделю голод сделался просто невыносим. Одних ягод мне не хватало. От их сока покраснели пальцы и началась изжога. А в радужных пташках, порхавших по утрам у меня над головой, оказалось слишком мало мяса. На всем острове было лишь одно существо, мясо которого помогло бы продержаться до возвращения отца.
И вот я вернулся к тому месту, где впервые повстречал провлона, порезал палец и прошелся по зарослям, размазывая по коре деревьев кровь. Потом ничком лег в лужу теплой грязи. Вдыхал тяжелый, влажный воздух. По мне ползали насекомые. К лицу липли мокрые листья.
Наконец в джунглях стало тихо. Провлон пришел, двигаясь тенью меж деревьев и висячей лозы. Побродил вокруг, принюхиваясь, давя подлесок огромными лапами. Обходя деревья, он лизал кору. Он знал о моем присутствии. Бесшумно раздувая мощную грудь, чуял мой запах даже через слой грязи.
Вскоре зверь направился в мою сторону.
Меня обуял страх, однако голод был сильнее.
И вот, уже когда провлон подобрался совсем близко, я вскочил и издал полный ужаса вопль. Мой противник замер, а я вонзил копье ему в глаз, метя в мозг. К несчастью, наконечник уперся в кость. Я надавил, загоняя оружие глубже, но дальше оно не продвинулось.
Тогда я ударил жуткого зверя в плечо, в щель между пластинами стали. Ударил снова. И снова. И снова. Наконец из-под полос металла брызнула белая кровь.
Провлон со стоном рухнул в грязь. Я, оцепенев, следил, как эта тварь бьется в агонии, и ее борьба за жизнь тронула меня.
Однако потом в голове прозвучало отцовское наставление: «Если вдруг ощутишь жажду милосердия, разбуди в себе ненависть. Ничто не должно встать на твоем пути к возвышению. Ни друзья, ни весь мир. Ослабишь защиту, пусть даже на миг, и тебя спустят в Низину».
Взревев, я подхватил булыжник и обрушил его на голову провлона. Зверь содрогнулся, и все прекратилось. Последняя искра жизни, что еще тлела в нем, погасла.
Я встал над добычей и победно заорал во всю глотку.
