Это было на третий день утром, и Нильс шел, тяжело размышляя об этом. Было еще очень рано; Нильс вышел из дому только потому, что не мог тихо лежать на постели. Была осень, но в воздухе чувствовалось еще солнце. Холодно-синеватым светом светило небо над водою, но в волнах было уже сверкание. Это было то время, когда первые переливы фосфористого сияния рассвета появлялись вокруг весел и лодочных кв пей. Нильс шел по улице один; селение, по-видимому, еще спало вокруг него. Не слышно было иных звуков, как от волн и ветра, да еще всюду кругом пели петухи коротким пением, оповещая наступление дня.
Нильс был уверен, что не имел определенной цели в своей прогулке. Но когда он дошел до дома Сторе-Ларса, он своротил в сторону и пошел к берегу. Там он сел и стал смотреть на село и долго ему пришлось смотреть попусту.
Сколько времени он сидел, Нильс не мог бы рассчитать. Но вот он увидел, что наружная дверь сеней открылась и вышла Мерта. Солнце осветило ее лицо, и Нильс почувствовал жгучие угрызения совести, увидев его выражение. Он поднялся, чтобы выйти и показаться, но не решился. Он остался неподвижным, молча взирая на Мерту, которая с бутылкой в руке направилась к колодцу. Он видел ее красивую фигуру, поднимавшуюся на пригорок и перед глазами молодого человека было точно сияние.
Тогда он вдруг овладел собою, побежал за нею и скоро догнал ее. Но Мерта не обернулась. Точно угадывая, кто приближается, она машинально шла вперед, а сердце перестало биться в ее груди. Не произнеся ни слова, даже не глядя на него, она позволила ему взять от нее бутыль и продолжать путь возле нее.
Молча дошли они до колодца. Молча наполнил Нильс бутыль и молча же они отправились обратно к калитке, которая вела на двор Сторе-Ларса.
Там Нильс остановился наконец. Он вздрагивал всем телом.
-- Разве тебе нечего мне сказать? -- спросил он. Она вся съежилась под его взглядом и выражение страдания было у нее так сильно, что парень был тронут и почувствовал невыразимую радость, -- Ведь мы же все-таки любим друг друга, -- сказал он.
Мерта прислонилась к столбу калитки и громко заплакала. Она уже не знала, что говорила, не знала, что делала и где была. Глубокое горе выражалось в каждом движении ее тела, и она упала бы на землю, если бы Нильс не подхватил ее и не поддержал.
-- Пойдем со мною теперь же, -- сказал он.
Нильс был в эту минуту так растрогав, так кроток и так принижен в собственных глазах; он находил, что поступил так дурно, что никогда уже ему неудастся загладить свою вину. II он растерянно оглядывался, ища места, куда можно было бы увести Мерту. Безвольно Мерта позволила увести себя. Подавленная мыслью о своем стыде, она была бессильна к сопротивлению, и Нильс увел ее в лодку, стоявшую на привязи у пристани. Но когда он попытался там привлечь ее к себе, Мерта издала хриплый крик ужаса и отстранилась от него.
Она не знала, что делала. Она сидела неподвижно, ожидая, что вот -- вот признание вырвется с ее губ.
А Нильс, глядя на нее, испугался. Он почувствовал, что во всем этом было нечто, чего он не мог себе объяснить, и ему пришло в голову, что он так горько обидел ее, что она никогда уже не в силах будет смотреть на него.
Подавленный сознанием своей несправедливости, Нильс заговорил. Он говорил, как грешник, кающийся перед своим божеством, и он ни словом не помянул о том, что их поссорило. Этого он не знал, как и она. Это было, для них обоих темной необъяснимой загадкой, в которой тонуло все остальное. Подавленным голосом и медленно рассказывал он, каково ему было на море, каким одиноким он себя чувствовал и как все было странно. Товарищи сходили на берег и писали письма, а ему некому было писать. Товарищи возвращались с берега, принося с собою полученные письма, и в продолжение длинных ночей они читали друг другу эти письма. Он один был в стороне и думал, что уже всегда будет так. Потом он вернулся домой. Ему и в голову не приходило, что кто-нибудь сочтет его утонувшим. Все шло ему через голову, точно поток, и ему нельзя было собраться с мыслями. Он знал только, что ему надо было поговорить с Мертой. Вот он и искал ее все эти дни, но не посмел идти в ее дом, хотя знал, что она там. Сидел он на берегу, поджидая ее; бродил по тропинкам, которые она знала. Ну, теперь он знает, что без нее жизнь для него только одиночество и печаль, и никогда уже он не смог бы быть к ней жестоким, как прежде.
Все это он говорил Мерте, а она прислушивалась к его голосу и удивлялась, что слышала его в последний раз не вчера. Все, что он говорил, было так естественно и приятно слышать. Впечатление Мерты было такое, точно она вернулась домой после долгого путешествия, сознавая, что никуда больше уезжать не придется. Она чуть не прислонила голову к Нильсу, как делала, бывало, прежде, и ей хотелось выплакаться у его груди, как бедному загнанному ребенку, каким она и была.