И не удивительно. Борьба шла нешуточная… Дистанция, которую предстояло пройти ради торжества идеи, была длинной. Порой, даже самые стойкие, проверенные и преданные делу товарищи, позволяли себе расслабиться. Еще вчера они совместно громили гнезда троцкистов, двурушников, прочих уклонистов, а тут директива – взять в работу, изобличить… И приходилось выполнять приказы, хотя порой на сердце скребло так, что опускались руки…
Из этой, изнуряющей и часто доводившей до безумия борьбы, он сделал много важных выводов, среди которых, главным для чекистов, он считал бдительность. Чекист не должен задаваться лишними вопросами. Он должен любить Родину; и твердо стоять на защите её интересов. По-сути, он дозорный и своего государства, и своего государя. И если, какие либо факторы угрожают их существованию, он должен безжалостно их разрушать.
Художники, поэты, литераторы – яркий пример насколько было засорено сознание человека. Когда вместо восславления подвигов и достижений трудового народа, они занимались вредным самокопанием, ведущим к абсолютной деградации личности; её внутренней распущенности; полной потери для общества. Естественно, они прилагали все силы, чтобы обезвредить все эти декадентские и пораженческие штучки. Всё, что не соответствовало генеральной линии партии, подлежало удалению из анналов памяти.
Их борьба не прекращалась ни на секунду. Конечно, самые громкие процессы* были уже позади, но без работы они не сидели. Его поставили на «культурный фронт» и скоро для него стало рутиной ломать «интеллигентиков», пытавшихся морочить голову советскому народу. Ему было легко с этой трусливой камарильей. Ломались, словно спички, хоть на первых порах было столько гонору. Потом виляли, но очень скоро начинались слезы, раскаяние, симуляция сумасшествия. И не было разницы, писатель ли это, культовый режиссер, с орлиным носом, или плюгавый поэт. В итоге, все выглядели одинаково жалко..
Мало кто сохранял лицо в стенах их конторы. Ходили слухи про Локтионова*, командующего ВВС РККА, командарма 2 ранга; Блюхера*; некоторых священников. Но он не верил. Современный человек не в состоянии пройти через подвалы ведомства и устоять.
Сломать можно любого, была бы команда. Пары суток в сыром карцере, со сменяющимися следователями, которые постоянно избивая не давали ни пить, ни есть, ни сомкнуть глаз, обычно хватало с лихвой.
Да. Все это имело место. Не презумпция невиновности, «царицей доказательств», на официальном уровне было объявлено признание, и оно, буквально, выколачивалось любыми способами. Но ведь это Берия, сразу после смерти Сталина, приказом 0068 от 4 апреля 1953 года отменил повсеместные пытки; этим же приказом, орудия пыток в специально оборудованных помещениях, в частности в Лефортово, были уничтожены. Но до тех пор поручения были разные. Часто щекотливые; деликатные, очень деликатные. Иногда, смешные.
Однажды, в его квартире, поздно ночью раздался звонок. Подняв трубку, после невнятного бормотания, он услышал стихи. О Сталине*. Это был очень известный поэт, которого ему только поручили вести. Команды взять в крутую разработку еще не поступило, но поэт, уже был обложен со всех сторон. Естественно, все окружение шарахалось от него, как от чумного и информировало «органы» почти о каждом его шаге.
– Слушайте, слушайте, – кричал он истерично в трубку. – Мне некому больше читать! Вы лишили меня публики. Вы лишили меня воздуха! Вы лишили меня жизни!
– Ну, жизни положим, мы вас еще не лишили, – помнится, ответил он. – Но если вы еще раз позвоните мне среди ночи, я лично позабочусь об этом…
А, что он думал? « Мы живем за собою не чуя страны, наши речи за десять шагов не слышны, а где хватит на пол разговорца, там помянут кремлевского горца»! Да за такое….
И пусть команды долго не было, он знал, она обязательно придет. Вождь, такое не прощал. Он всегда был последователен. Его враги, как жертвы самки тарантула, надежно висели окутанные паутиной, дожидаясь своего часа. И этот час неотвратимо наступал. Через месяц поэта взяли….
Да, они были Его тайной гвардией, и били Его врагов. И не было никакой злобы к жертвам. Революция продолжалась; её кострище постоянно требовало дров. Так было и в 38-ом, и в 39-ом, и в 40-ом, и в 45-ом. Да мало ли в каком….
Нагромождавшиеся мысли заставили Павла Платова присесть на край кресла. Он достал из кармана леденец и стал припоминать разговор с внуком.
