Зашел волк сзади подкову крепить, лошадь лягнула его и выбила все зубы. Убежал волк в свое логово, побитый, беззубый, жалкий и причитает: «Так мне и надо! Что я землемер, чтобы землю делить; или кузнец, чтобы чинить подковы»? Так вот! – Лаврентий Павлович многозначительным взглядом обвел присутствующих. – Я не хочу, чтобы вы мерили землю или чинили подковы. Беззубые волки мне не нужны! А нужны мне чекисты, которые, обязательно задерут овцу, если она им попадется. А если им попадется, старая и мудрая лошадь, то они её без раздумий доставят на живодерню! Надеюсь, все присутствующие меня правильно поняли! Усвойте, наконец, в ведомстве, которое мы будем представлять, нет ничего страшнее, как быть незадачливым волком!
Итак! – высоко поднял стакан «хозяин», – «За нашу великую Родину! За великого Сталина»! Нашего отца и учителя! Всеми силами будем оправдывать доверие, не жалея ни своей, ни крови наших врагов…
Конечно, Берия не был оратором; и по содержанию, и по звучанию, его речи были далеки от лучших грузинских образчиков. Он ломал корни слов, глотал окончания. Его грузинский акцент, не отличался музыкальностью; более того изобиловал неприятными интонациями. Но они слушали его затаив дыхание; ведь это он поднял их до обители богов; он сделал их небожителями.
Посреди веселья, выбрав минуту, Павел Платов, подошел к «хозяину» и с опаской, пытаясь угадать настроение, начал:
– Лаврентий Павлович! Я тут в документах покопался и нашел, что в 18 веке, на месте нашего здания был каменный дом и большой двор князей Дадиани.
– К чему ты это? – насторожился Берия.
– Подумал, что вам надо знать об этом.
– Молодец, следопыт! – неожиданно подобрев, похлопал его по плечу «хозяин».
Основательно тряхнувший в воздушной яме самолет, на секунду оторвал Павла Васильевича. от воспоминаний, но проникновенный голос хозяина, по-прежнему звучал в его сознании. Да! Удивительный был человек. И что о нем потом только не придумают? И пьяница, и бабник, и шпион! А ведь, всего одну овцу недооценил…
На самом деле – это была личность соответствующая вызовам того времени. Как за дело брался? Как умел заразить? Жестокий? В какой-то степени – да! Но их так учили – если враг не сдается его уничтожают*. Это же классика жанре. И тут было не до сантиментов.
А как, по-другому поднимать страну, на фоне обострения классовой борьбы? Когда, вокруг только и ждали, что они спотыкнутся; захныкают; выкинут белый флаг? Но пока у руля партии стояли такие личности, сомнений в победе ни у кого не было. Не то, что теперь. Одни пенсионеры со вставными челюстями. Последний, помоложе, но наиболее опасный. Из либералов. С основами ленинизма знаком бегло. Не натворил бы чего! – поежившись в полудремоте Павел Платов, поправил одеяло и вновь погрузился в голоса далекого прошлого.
– В первую очередь решаем кадровый вопрос! – «хозяин», как все и подозревали, расслабиться не давал. – Все предложения, по местным товарищам, ко мне на стол не позднее завтрашнего дня. Кабинет видный, но не вершина, – еще загадочней сказал он. – Думаю, скоро нужно будет ожидать еще одного переезда. Требую от всех образцовой отдачи и рвения, чтобы никто не сказал, что Москву наводнили ни на что не способные горцы…
– Не извольте беспокоиться, батоно Лаврентий Палыч! – захмелев, достаточно фамильярно сказал Кобулов, но тут же поправился и вытянулся в струнку. Одарив недобрым взглядом, и после секундной паузы, хозяин продолжил.
– Есть еще один вопрос, и совсем не пустяковый, как может показаться некоторым. Забудьте про то, как вы называете меня между собой. В этой стране может быть только один «Хозяин»; и при этом с большой буквы. Надеюсь всем понятно?
Понятно было всем. Одно дело Кавказ, где выражение «патрони» было обыденным и употреблялось даже на бытовом уровне; и другое – столица мирового пролетариата, над которой как «Колосс» стоял образ «Хозяина», Отца Народов и Великого Вождя всего прогрессивного человечества.
Работать под началом Лаврентия Павловича было не только интересно, но и в высшей степени ответственно. Это был высочайший мастер-класс. Не он первый, стал культивировать атмосферу трепетного уважения к власти. Но при нем, все, от рабочих и крестьян, летчиков и оленеводов, от интеллигенции и до духовенства, все должны были признать, что власть сакральна. Иначе они не могли рассчитывать на её защиту; на лояльность к ним государства. И вновь, как при сотворении, слово обрело могущество; созидающую и всесокрушающую силу.
Да, их работа была грязной и жестокой. Не для неженок. Она же требовала ювелирной выверенности. Не было никаких гарантий, что из охотника, ты не превратишься в жертву. И оступиться всегда было проще, чем подняться; не ощутил важность момента, пощады не жди.
