Первым решился отец… Долго ходил перед дверью его комнаты, пока, наконец, не постучал, и робко войдя в комнату, не поднимая на него глаз, сел на стул.
– Не знаю, с чего и начать? – застучал он пальцами по коленям. – Так получилось, что я встретил женщину, которую полюбил. В общем, я ухожу к ней. У мамы тоже будет новая семья. Мы договорились дождаться твоего совершеннолетия, но ее будущего мужа назначили послом в Швецию. Им необходимо оформить отношения. Я понимаю, насколько трудно все это осмыслить, но ты уже достаточно взрослый парень и должен все это принять. Ты должен…., – не закончив фразу, отец встал и нервно заходил по комнате. За дверью послышался шорох и Андрей понял, что мать слушает их.
– Квартиру мы решили оставить тебе, а так же часть сбережений, из которых, ежемесячно, будет отчисляться определенная сумма на твое содержание. Мама должна сопровождать этого человека, иначе его не выпустят, а я… Ты же знаешь, я постоянно мотаюсь между Москвой и Новосибирском, поэтому будет лучше, если ты окончишь школу у дедушки, в Саратове. Это все….
В ту же секунду Андрей услышал, как всхлипнула за дверью мать, но это уже мало что значило. За него всё, и окончатель-но решили.
Он ждал этого объяснения и потому был к нему готов. И все же, внутри что-то оборвалось. Почувствовав приступ бесконечного одиночества, и жалость к себе, он понял, что его детство, безоблачное, беззаботное детство, осталось в прошлом. Что он отныне предоставлен самому себе, и надо приспосабливаться к новым и не простым реалиям.
Андрей промолчал, но для себя решил, что не будет мотать сопли на кулак. На следующий день, собрав из вещей лишь самое необходимое, никого не предупредив, он вызвал такси и уехал на Павелецкий. Потолкавшись в очереди, взял билет до Саратова и устроился у окна СВ*.
Длинная лента вагонов с ленцой глотала пассажиров в свою прожорливую утробу, и когда скрипнув колесами и лязгая сцепками, состав медленно заскользил в объятия туманом растекающегося вечера, он зашторил окно и забился в угол пустого купе.
Его бегство не было ребячеством. Просто, он не хотел жутких сцен расставания, прекрасно понимая, что отныне любые попытки ухватиться за прошлое, принесут лишь разочарование и боль.
Ну, что за странная штуковина семья? – под стук колес ду-мал он. – И почему, даже родители так эгоистичны? Крушат не размышляя, отставляя за собой развалины. А как же он? Кто дал им право, вот так запросто, жертвовать им? Он задыхался от обиды, и эта мысль казалась ему настолько невыносимой, что он чуть не расплакался.
Но что, собственно, случилось? Распалось родительское гнездо? Так он и сам, рано или поздно покинул бы его. Может, он просто испугался жизни? На самом деле, в его новом положении были и плюсы; в первую очередь – свобода. Теперь, он без оглядки на кого либо, мог строить свою собственную жизнь. И все же! Это грустно, когда вот так заканчивается детство…
Темнело. Вагон, слегка покачиваясь, убаюкивал… Боль отступала. В незаметно опустившуюся ночь, он въехал в мирном, где-то даже, безмятежном состоянии. И уже засыпая, в граничащем со сном сумеречном сознании, он успокаивал себя тем, что никого и никогда не будет мучить болью; что никого и ни за что, не будет любить.
Ему снилось море; и невыносимо голубое небо, по которому скользила чайка. Белая птица, стремившаяся летать выше и быстрее остальных. Когда, ранним осенним утром, он сошел на неприветливый, встретивший его мелким дождем перрон вокзала, он уже был спокоен и необыкновенно целеустремлен. Оплаканное детство осталась в прошлом, а будущее, он не собирался начинать со слез.
С «саратовским» дедом Андрей был на короткой ноге, впрочем, как и с «кавказским». Он называл его по-разному – «Седой», «Старик», «Князь»; кавказского, чаще «Горцем». Оба баловали его, с раннего детства позволяя то, что больше не позволялось никому. При очевидной разности характеров, он любил обоих. Оба личности незаурядные, оба лидеры, с огромным жизненным багажом за спиной. С их помощью можно было легко составить самую полную картину мира.
Деда дома, он не застал. И просто завалился в его кресло, досыпать. И хотя, кабинет был особой зоной, закрытой для посторонних, он мог себе это позволить.
В просторном помещении, с антикварной мебелью, и архаичным духом, во всем чувствовался особый колорит. Дед не дал полностью выхолостить пространство старого особняка, вытравить замысел строителей; бережно восстановив лепнину, и потрясающий камин во Врубелевском стиле. Высокие потолки, резные двери, вытянутые арочные окна, складывались в замысловатую шкатулку, особой ценностью которой, был выдержанный свет. Фамильная мебель, чудом сохраненная в тяжелые времена испытаний, завершала атмосферу древностей. Прошлое, здесь, расширяясь в бесконечность, обретая особое звучание и смысл.
