Княжич взрогнул. Ливень хлестал всё сильнее, и Влас не расслышал мягких шагов звероптицы, пожалованной троице путников степной ведьмой. Шатай подкрался незаметно.
– Какого лешего ты тут забыл?!
Шлях спешился и почесал в затылке.
– Да есть здэсь один… Дурэнь, каких поискать.
– Ты ополоумел никак! Уезжай скорее!
– Ещё я от битвы нэ бэгал, – насупился Шатай.
Влас закрыл лицо ладонями и засмеялся.
– Ну ты… И меня ещё дурнем зовёшь?! Я тебя с Крапивой отправил! Спасался бы сам и её спасал, а ты…
– А я и нэ говорил, что сам умный, – осклабился шлях. – Её защитят. Я попросил. А мы…
– А мы подохнем тут!
– Да, думаю, подохнэм. Зато, – шлях сорвал былинку и сунул в рот. Вид у него был шальной и весёлый, – зато с чэстью!
Поди пойми, благодарить его или влепить хорошенько!
– Тебе Посадник дал бы землю в столице. А Крапива стала бы женой. И вы жили бы с нею вдвоём и…
– И она нэ смогла бы забыть погибшэго гэроя, а его тэнь вечно стояла бы мэж нами, – закончил за княжича Шатай. – Нэт уж. Я нэ дам тэбэ остаться для нэе героем. Я тожэ хочу!
Много ли племён поклонилось Змею? Много ли воинов признало его власть? И сколько погибло, не желая менять гордость на набитое брюхо?
Точного числа не знал никто, но, когда вершина дальнего холма потемнела, словно облитая смолою, лишь одно слово шло на ум: несметное. Несметное войско было у Змея в сравнении с кучкой людей, надеявшихся защитить Тяпенки.
Влас видал войска больше. Что уж, где-то в столице и вовсе сытно ели да сладко пили целые сотни бойцов, готовых выступить под его командованием. Но бойцы остались в столице, а княжич стоял один пред воротами маленькой беззащитной деревеньки. Хотя…
Княжич покосился на Шатая. Шлях сурово сдвинул брови, и мальчишеское лицо его от этого выглядело ещё моложе. Ему бы девкам степные песни петь да вышивать, а не с мечом супротив целого войска… Но отчего-то княжич порадовался, что охраняет ворота не один.
– Если кто-то из нас выживет, – сказал Влас, – пусть рассказывает Крапиве, как смело бился второй.
– Вот ещё, – фыркнул Шатай. – Я скажу ей, что ты обмочился.
– Тогда я скажу, что ты звал мамочку.
– Добро.
– Добро…
Войско неотвратимой тучей двигалось к ним. Ни дождю было не под силу смыть его чёрное пятно с зелёных склонов, ни ветру сдуть. Пока враг ещё не мог расслышать, княжич прокричал:
– Стоять тихо, покуда не услышите сигнал!
А после повернулся к Шатаю.
– Если станет совсем худо, свисти.
– Нэ буду, – насупился шлях. – Нэ к добру.
– Конечно не к добру, – усмехнулся княжич. – Змея ведь положим!
– Всё равно нэ буду. У нас говорят: нэ свисти…
– А то что?
– А то жэна любить пэрэстанэт.
Княжич и шлях расхохотались. Да так, что, когда войско приблизилось к ним, остались необыкновенно веселы. Однако веселье пропало, стоило одному из воинов выехать вперёд.
Много как можно сказать, мол, под моим началом идут бойцы, у меня власть. Можно седлать коня редкой масти, можно носить нагрудник, вышитый золотом, можно пригнать рабов, чтоб держали над головой полог от солнца или дождя. Ничего из этого у Змея не было. Однако любой бы понял, кому надобно поклониться.
Держался он спокойно, если не сказать, дружелюбно. Лёгкая полуулыбка кривила рот, а ливень промочил его одежду не меньше, чем платья остальных шляхов. Но глаз на Змея никто не поднимал. Только Влас с Шатаем рассматривали пришельца с наглым любопытством. Главарь степных бойцов на степняка походил всего меньше. Высокий, худощавый, светлоглазый… Борода и усы его не отличались густотой и чернотой, а соломенные волосы, стянутые в низкий хвост, выделялись в толпе сынов Мёртвых земель как ярко-белый кончик лисьего хвоста.
У Власа свело глотку. Да что уж! Все затаили дыхание: на утоптанном пятачке земли перед воротами Тяпенок стояли два Змея. Один постарше, второй помоложе. И один годился другому в отцы. Да что уж! Отцом он ему и был.
Змей задумчиво пощипал редкие светлые усы, точно такие же, какие росли и у Шатая. Спешился. На его лике стоило бы смениться тысяче чувств, но даже ближники сумели определить лишь одно – досаду.
– Интересно как вышло, – негромко проговорил Змей вместо приветствия. – Вот же ведьма…
Другое дело Шатай. Он походил на отца по-колдовски сильно, однако каждая из мыслей, суетящихся в его голове, отражалась на лице. Удивление, страх, радость, снова страх, ненависть, обида… Надежда.
Стрепет ехал по левую руку Большого Вождя. Он тоже ступил на землю, но оглядываться не спешил, словно провинился в чём. Уж кто-кто, а он хорошенько рассмотрел Змея и давно уразумел, от кого ведёт род найдёныш, воспитанный Иссохшим Дубом. Уразумел, но смолчал. И всего меньше ему хотелось, чтобы кто-то из племени, а то и сам Шатай, выдал его тайну. Но Змею до Стрепета дела не было. Он спросил у Шатая:
– Как звать тебя?
– Шатай, – глухо выдавил тот.
– И откуда же ты взялся, Шатай?
Стрепет напрягся: того и гляди взлетит от натуги! Но Шатай и не подумал указать на него.
– Я найдэн в Пустых зэмлях. И воспитан Стэпью.
– А кем рождён?
– Нэ знаю. Но даже слэпой увидэт, что ты к тому приложил руку.
Змей самодовольно разгладил редкую короткую бороду.
