Сложил ладони лодочкой и прыгнул вперёд, в воду. Шатай мрачно наблюдал, как скользит на глубине источника гибкое тело.
– До твоей дэрэвни нэ так уж долго ехать, вэрно? – задумчиво протянул он. – Я постараюсь нэ убить его до этого срока. Но обэщать нэ стану.
***
Прежде Крапива следила за младшими братьями и считала, что те непоседливы, как лягушата. Теперь же ей предстояло уследить за взрослыми мужами, вздумавшими соревноваться, и это оказалось в разы сложнее. Влас и Шатай носились наперегонки, загоняя несчастных звероптиц. Влас в этом деле побеждал, и вскоре Шатай прекратил ввязываться в гонку, а предпочитал ехать ближе к Крапиве и радовать её шляховскими песнями. Песни были красивы и, слушая их, Крапива думала, что не так уж плохо сплела Рожаница ей судьбу, если привела девку к такому мужу. Одно плохо: дома шляха навряд примут с распростёртыми объятиями, да и сама травознайка нет-нет, а вздрагивала, если Шатай касался навершия меча. Но со временем она привыкнет и к этому. Как привыкнет брать его за руку на людях, целовать и… и делить с ним ложе.
Когда шлях считал, что никто не глядит, его чело расчерчивала морщинами тоска. Он прощался с родной степью, как прежде попрощался с племенем. Издревле так повелось, что муж остаётся с родом, а жена, покидая отчий дом, присоединяется к нему. Шатай же ради Крапивы свой род отринул. Неслыханное дело! Разве можно выбирать меж ним, отказавшимся от всего, что имел, и Власом – нахальным, рисующимся, заносчивым… и целующим так сладко, что сердце ухает из груди к коленям.
Поравнявшись с Шатаем, травознайка коснулась его плеча. Звероптицы тут же сцепились меж собою, но всадники уже поняли, что ругаются они больше для виду, а серьёзного вреда не причиняют. Так и вышло: выклевав несколько чешуек из шеи соперника, девкин птиц успокоился и заурчал. А рука Крапивы скользнула по плечу шляха вниз, пока не достигла ладони. Они глядели не друг на друга, а вперёд, на темнеющий горизонт: чем сильнее приближалась граница, тем больше становилось зелени, а хилый кустарник превращался в тонкоствольные деревца. Они переплели пальцы, и каждый боялся, что второй отдёрнет руку.
– Спасибо, Шатай, – тихонько проговорила Крапива.
– За что жэ?
– За всё, что ты оставил ради меня. Надеюсь, я стану тебе хорошей женой и сумею отплатить…
Он стиснул её ладонь так крепко, что впору вскрикнуть, но травознайка стерпела, а Шатай ответил:
– Ради тэбя я отдал бы большэ. Но большэ у мэня ничэго нэт.
Сердце затрепыхалось пойманной птичкой. Не то плакать, не то смеяться хотелось девке.
– Ты возьмёшь мэня в мужья по вашим обычаям? – спросил Шатай. – Чтобы… никто нэ смэл говорить, будто ты нэ шляшенка, и наш союз внэ закона.
Крапива помрачнела.
– По нашим обычаям надобно просить благословения у матушки с батюшкой. А они навряд согласятся…
– Потому что я шлях?
– Потому что ты мужчина. – Крапива потянулась и заставила наклониться Шатая. Едва со спины звероптицы не свалилась, но всё ж сумела звонко чмокнуть мужа в угол рта. – К чему нам благословение людей, когда сами боги присутствовали на свадьбе? Мёртвые земли омыты дождём! Что это, если не доброе предзнаменование?
Шатай ухмыльнулся, на миг став похожим на Власа, и ехидно протянул:
– Или ты просто боишься, что родичи отлупят тэбя за распутство!
– Боюсь? – удивилась Крапива. – Боятся неизведанного. А меня точно отлупят!
Оба засмеялись. Ливень, сменившийся с утра моросью, опять потихоньку усиливался, и крупные капли сверкали на ресницах и в волосах. Крапива придержала поводья, сплетённые Байгаль из тесёмок, Шатай сделал то же. Звероптицы встали вплотную друг к дружке и вдруг вместо того, чтобы препираться, ласково потёрлись клювами. Но шлях и травознайка того не заметили, потому что их поцелуй длился куда как дольше.
Когда они снова двинулись в путь, Шатай затянул песню. В ней слышался и весёлый перестук бусин дождя, и трепет кружевных листьев шалфея на ветру, и победоносный крик сайгака. А всего громче звучало ликование мужчины, заслужившего любовь.
Одного Власа не радовала степная песнь. Когда он вернулся к отставшим спутникам, сразу заметил, что те маленько покраснели, а их звери, прежде не ладящие, шли бок о бок.
– Что, опять воет? – презрительно бросил княжич, поравнявшись с ними.
Он петь не умел и, сказать по правде, вовсе не знал, как порадовать бабу, если не дарить ей цацки. Зато, когда случался привал, тут уже был его черёд красоваться. Шлях боялся лишний раз коснуться аэрдын, княжич легко обходил его в ласках.
