– А с тобой это кто? – спросила Ласса и, опознав, охнула. – Княжич!
– Княжич. А ты на меня с кочергой.
– Смилуйся, господине! Не признала!
Ласса кинулась на колени. Крапива хотела её удержать, да задумалась: быть может, это ей стоит, как и подруге, выразить княжичу почтение? А потом глянула на Власа, всё такого же наглого, самоуверенного и, невзирая на шрам, красивого, и решила, что жирно будет. Влас ещё и утвердил её в решении, заметив:
– Вот, гляди, как надобно с княжичем говорить! А не как ты!
Крапива вздёрнула нос.
– Вот ещё!
И поспешила поднять подругу. Ласса, хоть и сохранила красоту, но за минувшие дни знатно осунулась. Глаза её запали, веки покраснели и опухли, румянец сменился серыми пятнами усталости на скулах. Непросто было восстанавливать деревню после битвы, и дочь Матки тоже не отсиживалась, пока другие работали.
– Ой, это кто?
Шатай, всеми позабытый, мялся у порога. Шляховский обычай учил гордиться, посещая земли, где проливал кровь, как собственную, так и вражескую. Но отчего-то героем сын Мёртвых земель себя не ощущал.
Крапива подалась к нему и за руку втащила в кухню.
– Это Шатай! Он нас из степи вывел! Из плена спас! Он… – Травознайка запнулась. – Он хороший.
Шатай не стал говорить, что ожидал, чтоб его представили иначе. Всего лучше, сразу мужем. Он лишь кивнул Лассе, мол, да, хороший. Но цепкая память не подвела девку. Ласса схватилась за щёки.
– Он же шлях!
Ещё и Влас подлил масла в огонь.
– И то правда! Вяжи его, бей!
Шатай мигом подобрался. Хотя бы в драке он точно знал, что делать!
– Ну попробуй, бэй. Кто кого?
– Влас!
– А?
– Прекрати его задирать! И ты, Шатай, не лезь в драку! Знаешь же, что он нарочно!
Мужчины виновато потупились, а Ласса разинула рот. Куда только делась робкая травознайка? Порог Маткиного дома переступила женщина, крутящая мужиками, как ей вздумается! И, вот диво, оба её слушались! Крапива упёрла руки в бёдра и добавила:
– За стол сядьте и сидите тихо!
Те подчинились, хоть и задели один другого плечами для острастки. После травознайка повернулась к подруге.
– Где Свея? Надобно весточку Посаднику послать. Жив его сын!
Лишь Шатай заметил, как передёрнуло княжича при этих словах, но шляху было всё едино.
– В поле со всеми… Кто работать может, все пшеницу жнут. Остались только раненые да присмотр за ними, если совсем плохи… – Ласса покосилась на плотно затворённую дверь, за которой прежде была её опочивальня. – Как вы пришли, я страху натерпелась! Рыкуна вон с привязи спустила, чтоб охранял, а он молчит… Защитить-то, случись лихой человек, некому.
– Кто у тебя там?
Не дожидаясь ответа, лекарка деловито засучила рукава и ополоснула руки в бадье с водой. После приоткрыла дверь светёлки. А дальше не успела ничего, ибо княжич заглянул в щель и сорвался с места.
– Дядька!
Чуть не плача, он рухнул подле кровати раненого, но даже не поморщился от удара. Схватил морщинистую ладонь, прижал к губам.
– Дядька Несмеяныч! Я уж решил, больше на этом свете не свидимся…
Дубрава Несмеяныч, изувеченный самим вождём Иссохшего Дуба, с трудом приподнимал отяжелевшую грудь. В полудрёме-полубреду он то бормотал приказы дружинникам, то ругался, то сетовал, что не защитил родную кровь. Заслышав знакомый голос, он словно дышать прекратил. Его ресницы дрогнули, веки с трудом разлепились.
– Влас…
– Я, дядька, я!
– Сынок…
Княжич засмеялся и заплакал одновременно. Уронил голову на грудь Несмеяныча, и одеяло, укрывающее того, мигом намокло. Дубрава закашлялся.
– Лихорадка мучает, – пробормотал он, – видится… всякое. Эй, кто там? Воды…
– Нет, дядька, это я!
Ласса метнулась за чашей, но напоить больного Влас ей не дал, отнял посудину и сам прислонил её к пересохшим губам.
– Кто лечил его? – тихонько спросила Крапива.
– Я и лечила… Больше ж некому. Что ты мне порассказала про травы, то и в дело пошло, – ответила Ласса.
– Чем?
Подруга загибала пальцы:
– Огнецветом кровь запирала, орясник варила, из крепеца примочки. И чистотел, чтоб раны не загноились.
– И как?
Ласса покачала головой.
– Плохо. Ночами не сплю, слежу. А всё одно жизнь из тела утекает.
– Ничего, – Крапива хмыкнула, покосившись на княжича, – и не таких на ноги ставили.
Пока лекарка суетилась, пока перебирала травы, топила печь и мешала варево, пока меняла засохшие повязки на животе воина, а Влас держал дядьку, чтоб не дёргался, Ласса кликнула мальчишку с соседнего двора.
– Сбегай до поля, да чтоб мухой! Кликни Матку. Передай, беды нет – радость великая.
Малец понятливо кивнул и был таков. В другое время он затребовал бы за услугу пряник или леденцового петушка, но нынче в деревне вся снедь была на вес золота, и гонец не заикнулся о награде. Метнулся, меж тем, воистину споро. Да и Свея не заставила себя ждать, бегом примчалась к избе. Запыхавшаяся и взмокшая, она с грохотом распахнула дверь. Нечаянной радости Матка не доверяла: уж больно много бед этим летом свалилось на Тяпенки. Так она и осталась стоять на пороге, уронив челюсть и выпучив глаза. Кого первым хватать: дочь, травознайку, княжича или шляха, сидящего в её кухне как у себя в степи, да ещё и нахально уплетающего простоквашу?
