Пока она произносит свою обвинительную речь, зрачки её глаз, впившихся в моё лицо, словно репейник к подолу платья, с каждой секундой становятся всё больше и больше, напрочь вытесняя голубизну радужки.
Госпожа подскакивает с места так резко, что я дергаюсь от испуга, выронив из рук и совок, и веник.
– Сгиньте, подружки! – велит она, направляясь ко мне.
– Но…
– Идите вон! Немедленно!
Девушки, недовольно переглянувшись, направляются к выходу, я же бросаюсь подбирать с пола веник и совок.
– Оставь, – приказывает госпожа, останавливаясь в двух шагах от меня. Утончённый и дорогой аромат господского парфюма проникает в ноздри, приятно кружит голову и напоминает о том, что мне самой подобных запахав не носить. – Встань.
Я подчиняюсь, начиная чувствовать неладное. Зря я усмехнулась. Зря обратила внимание на себя. Сколько раз говорила мне бабка вести себя в комнатах господ ниже травы и тише воды? Её советов не счесть!
Я смотрю в пол, сцепив пальцы рук между собой, и всё ещё надеюсь на чудо. Надеюсь, что госпожа всего лишь хочет отчитать меня за насмешку над собой. Или наказать? Пусть наказывает! Лишь бы не разглядывала настолько пристально, что я кожей чувствую траекторию её взгляда.
Бесова духота!
– Ну-ка, – алчно выдыхает она и касается своим тонким указательным пальцем моего подбородка. Толкает вверх, поворачивает моё лицо к солнечному свету, который струится из окна сквозь лёгкий тюль, и негромко замечат: – Как интер-ресно…
– Ничего особенного! – заверяю я, окончательно пугаясь.
– Имя? – требует она.
– Иванна, госпожа Глафира.
– Вот как мы поступим, Иванна. Ты сейчас же пойдёшь и умоешься, а затем сразу же явишься в кабинет моего отца. – Она одёргивает руку, вынимает платок из кармана пышной юбки и вытирает пальчик. – Всё ясно?
– Да, госпожа, – едва слышно выдыхаю я.
– Иди!
Она сама же и уходит раньше меня, шелестя накрахмаленными юбками. Я смотрю на камин, который так и не вычистила, на свои руки, грязные от золы и, наконец, в большое зеркало над всё тем же злосчастным камином. На меня в ответ смотрит белокурая девушка неряшливого вида: пыльные волосы, испачканное сажей лицо, большие синие глаза. Но грязь не скрывает в достаточной степени её красоту…
Быть служанкой, которая обладает красотой, не так опасно, как быть красивой благородной девицей, но моя бабушка уверяла нас с мамой, что лучше остерегаться и не вносить наши имена в реестр. Мне и подавно выделяться нельзя. Но я молодец – выделилась.
Тяжело вздыхаю и, спохватившись, выбегаю из малой гостиной, чтобы отправиться в свою комнатку в подвальном крыле для слуг. Нельзя заставлять хозяев ждать. К тому же, мне немножко интересно, что пришло в светлую головушку младшей госпожи. Не может же она наизусть знать реестр местных красавиц, чтобы сдать меня Смотрителю? Нет, тут что-то иное.
С другой стороны, представать перед господами в своём истинном обличии ужасно страшно. Вдруг как раз они и решат пойти к бесовому чиновнику? Ох, не к добру это всё, не к добру. Но сама виновата.
Забегаю в тесную комнату, которую делю со своей младшей сестрой, да так и столбенею, не ожидая увидеть Лию в это время здесь.
– Ты… ты почему не в саду, Лилия?
– Если меня назвали в честь цветка… – заводит она свою любимую песню, но я её обрываю, крича уже из ванной комнаты, площадью метр на метр:
– Чем тебе опять не угодил сад, Лия?
Она молчит всё то время, что я умываюсь. А когда я возвращаюсь, нападает:
– А ты почему не рабо… – Тут она видит моё чистое лицо и её собственное вытягивается: – Ив, ты чего?
– Не о чём волноваться, – отмахиваюсь я. – Что случилось у тебя? Ты же знаешь, что сад нам доступен только в определённое время.
– Не хочу, – опускает она глаза, насупившись. – Надоело, что они каждый раз глазеют. А сегодня дурацкий Митрофан, сын садовника, хотел ткнуть в меня иголкой, чтобы проверить не вру ли я.
– Что? Дрянной мальчишка! Я обязательно поговорю с его отцом!
– Не нужно! Не хватало, чтобы меня ещё и ябедой называли. Звания калеки и так достаточно.
У меня болезненно сжимается сердце, и я опускаюсь на колени рядом с креслом младшей сестрёнки.
– Ли, – обхватываю я её пальцы своими. – Тебя все очень любят и не называют так. Не придумывай, пожалуйста.
– Не нужно меня оберегать, я не маленькая.
– Не маленькая? – сужаю я глаза, а затем щекочу её. – А щекотки боишься, как маленькая!
– Перестань! – заливается она звонким смехом, пытаясь оттолкнуть мои руки. – Прекрати! Ты, кажется… спеши-и-ила!
Точно!
Подскакиваю на ноги, но у двери замираю, потому что Лия спрашивает в спину:
– Ив, ты влипла в неприятности, да?
– Кажется, так, – закусываю я нижнюю губу.
– И они тебя веселят, – тяжело вздыхает сестра.
– Если только самую капельку… Мне боязно, правда! Но я выкручусь. Я обязательно что-нибудь придумаю, – обещаю я, уже мчась по узкому коридору к лестнице наверх.
