— Ты понимаешь, что я имею в виду. — Его лицо — странное, нечеловеческое… многие назвали бы его чудовищным, хотя она так не считала, — было плохо приспособлено для улыбок, но улыбка играла в его глазах, как луч света на воде, луч света, которого ему не было дано увидеть. — С тем, что наши друзья принесли нам из Верхнего мира, и с тем, что этот мир швыряет нам, у нас есть все, что нужно.
И возможно, все было именно так. А может быть, и нет, пришло ей в голову чуть позже, когда в воздухе еще не смолкла мелодия из «Роллинг Стоунз». Все, что им нужно… но не все, что они хотят. Да и кто из людей имеет все, что он хочет, в ее мире… или в его?
После его ухода она лежала в постели без сна, смотрела на призрачные тени, отбрасываемые на потолок спальни далеким уличным фонарем внизу, и думала о его мире.
Нижний мир.
Она побывала там однажды и кратко соприкоснулась с ним, хотя и провела там десять дней. На нее напали, ограбили, несколько раз ударили ножом; Винсент обнаружил ее, истекающую кровью, в Центральном парке и унес в Нижний мир, потому что ей нужна была срочная помощь, а искать такую в Верхнем мире с его наружностью было бы опрометчиво.
И в этом тайном подземном мире, расположенном ниже уровня туннелей метро, проходящих под Манхэттеном, ей спасли жизнь, спасли те люди, которых она даже не смогла толком разглядеть из-под бинтов, закрывавших ей глаза. Она слышала их голоса, их послания, которые они выстукивали друг другу по канализационным трубам или по кабелепроводам… Люди, которые покинули Верхний мир по каким бы то ни было причинам и образовали маленькую, тесно сплоченную коммуну Туннелей… Люди, много лет тому назад принявшие в свое общество и Винсента, когда родивший его в ужасе покинул свое дитя и обрек на смерть, принявшие его, кем бы он ни был — человеком, или чудовищем, или чем-то средним между ними. Так они узнали друг друга, хотя сейчас, год спустя, она не могла бы представить себе, что не знала его всю жизнь.
Специалист по пластической хирургии, лучший, которого смог найти располагавший немалыми средствами ее отец, убрал шрамы от ножевых ранений, лишь один, особенно глубокий шрам за левым ухом, пока еще не поддался его усилиям. Ее отец, ее друзья да и все ее знакомые хотели забыть все происшедшее, забыть, что она пропадала десять дней, и, похоже, считали само собой разумеющимся, что она тоже хочет это забыть.
Но она не могла да и не хотела делать этого. Она не хотела оставаться в неведении относительно того, что такие вещи случаются, что они постоянно происходят со множеством людей в городе, и еще она не хотела отринуть благодарность спасшим ее людям. Она не могла забыть Винсента и ту любовь, которая возникла между ними, любовь, о которой она не могла рассказать никому из знавших ее людей, любовь, которая пустила в ее душу корни, как цветущее дерево.
После нападения она ушла из юридической конторы своего отца и перешла на работу в аппарат районного прокурора. С тех пор она время от времени неожиданно сталкивалась с людьми из этого тайного Нижнего мира. Глухая девушка по имени Лаура стала свидетельницей убийства, мальчишка Киппер навел ее на след организации, продававшей маленьких детей, которая существовала в городских детских домах. И человек, которого Винсент называл Отцом, патриарх этого тайного мира, чей медицинский опыт спас ей жизнь.
Но сам по себе мир Винсента оставался закрыт для нее, был тайной, как был он тайной почти для всех из Верхнего мира. Она знала о существовании Помощников, немногих доверенных людей, связанных с этим замкнутым миром под городскими улицами, помогавшим в меру своих сил едой, горючим и информацией. Но люди из коммуны Отца жили прежде всего за счет отбросов цивилизации, ненужных для Верхнего мира вещей, ютясь в вентиляционных шахтах метрополитена, в неработающих туннелях метро и заброшенных канализационных коллекторах, в пещерах и туннелях, пробитых в гранитных скалах глубоко под уровнем нью-йоркских улиц. Не такая уж простая жизнь, прикинула Катрин, но все они предпочли ее роскошной жестокости блестящего Верхнего мира.
«У нас есть все, что нам надо», — как сказал Винсент. Она повернула голову, переводя взгляд на выступающие из темноты предметы, окружавшие ее в квартире: современную мебель мягких тонов, светлые пятна картин на стенах, глубокие белые складки оконных занавесей, кружево и шелк покрывала кровати, лежащего сейчас у нее в ногах… Сокровища ее мира, олицетворение того, что люди любили называть «хорошей жизнью», или, используя современное выражение, «стиль жизни восьмидесятых годов», но забывая при этом сотни тысяч людей тех же восьмидесятых годов, которые и не мечтали о таком стиле жизни.
Ее мысли вернулись к Эллиоту Барчу и всему тому, что он мог ей дать, — она вспомнила стертое сообщение на ленте, на которое она не ответила, и все предыдущие сообщения, которые она тоже стерла. Еще год назад — может быть, даже еще полгода тому назад — Эллиот Барч и все то, что он олицетворял собой, все великолепие жизни, было тем, что она охотно принимала.
