Но если верить мифам Древней Греции, кто побывал на дне преисподней, кто вкусил тамошний хлеб и испил воды из ее рек, никогда не мог освободиться от воспоминаний об этом, несмотря на все великолепие тех песен, которые искусник Орфей пел им при свете дня. Подобно им, Катрин знала; что, хотя Нижний мир и закрыт для нее, она никогда не станет тем же человеком, что была ранее, до того, как попала в их мир, до того, как Винсент вошел в ее жизнь.
И, думая об этом мире и о его тайнах, она медленно погрузилась в сон.
Масляные лампы по-прежнему горели в комнате Отца, когда Винсент приблизился к ней. По короткому изогнутому колену туннеля, ведущему к длинной галерее, до него доносились обрывки разговора. Своим острым слухом он различил голоса Отца, Кьюллена и Винслоу. За его спиной в галерее люди еще бодрствовали, хотя было уже довольно поздно даже для вечной ночи Нижнего мира. Мэри, здешняя акушерка, загоняла в постель одного из сирот, вверенных ее попечению, сквозь мягкую теплоту ее голоса прорывался приглушенный перестук по трубопроводам Паскаля, который рассылал сообщения во все стороны из Центра Связи. По привычке Винсент автоматически воспринимал точки и тире азбуки Морзе и почти без участия сознания расшифровывал информацию: «Цезарь сообщает, в бакалейной лавке на Пелл-стрит завтра ночью выбрасывают продукты с превышенным сроком реализации, организуйте прием», «Бенджамину от Сары, встретимся снова на следующей неделе?».
Затем более четко из освещенного пространства перед ним донесся глубокий, сильный голос Отца:
— Наконец-то мы обнаружили причину вымывания грунта на верхних горизонтах под Сохо… Это утечка в одной из систем, ливневой канализации города.
— Если нам удастся отвести эту воду… — произнес Винслоу, а Кьюллен, резчик по дереву, сказал:
— Мышу надо было бы быть здесь и все это послушать…
— Да его можно ждать до седых волос, — ответил ему Винслоу, и по его тону было ясно, что кузнец недоволен, — вот и полагайся на него…
Когда Винсент прошел сквозь грубо высеченный в камне вход в прихожую комнаты Отца, располагавшуюся на нескольких различных уровнях, за своей спиной в туннеле он услышал стремительные шаги Мыша. Три человека, стоявшие вокруг восьмиугольного стола красного дерева, взглянули на Винсента, а вслед за ним в комнату ворвался запыхавшийся Мышь — коренастый парень лет шестнадцати или семнадцати (сам Мышь этого точно не знал), с простодушным взглядом голубых глаз и буйной шевелюрой подстриженных «под горшок» светлых волос, которые сейчас, как заметил Винсент, были обильно покрыты желтоватой глиной, характерной для туннелей к югу от Уолл-стрит.
Винсент и Мышь приостановились плечом к плечу у начала короткой чугунной лестницы, которая вела вниз, в основную часть округлой комнаты. На секунду острый взгляд серо-голубых глаз Отца задержался на Винсенте, а его губы под короткой седой бородой недовольно сжались, как будто он мог уловить походящий от одежды и волос своего приемного сына запах духов Катрин. Потом он отвел взгляд и с почти непринужденной улыбкой сказал. Винслоу:
— Что ж, мы все знаем Мыша и его понимание времени.
— Время? — бойко хихикнул Мышь, но Винсент заметил, что ни взгляд Отца, ни сразу же оборванный разговор не ускользнули от парня. — Очень просто… Рано — когда вы приходите до Мыша. Поздно — когда вы приходите после него. — И он легко соскользнул на ладонях по перилам лестницы вниз в комнату.
Винсент последовал за ним, снова чувствуя не произнесенное Отцом «без комментариев».
И снова его пронзила печаль оттого, что между двумя людьми, которых он больше всего любил в жизни, должна была существовать стена молчания.
И вовсе не потому, что Отец (хотя Винсент понимал разумом, что никакой биологической связи между ним и этим широкоплечим седым человеком не было, он считал его своим истинным отцом, давшим ему физическую и умственную жизнь) не любил Катрин или не воспринимал ее как личность. В те немногие мгновения, когда Отец видел ее у различных входов в Мир туннелей, в большой дренажной штольне Центрального парка или в глубине вентиляционных туннелей под домом Катрин, он заметил, что старый патриарх питает уважение к этой стройной золотоволосой женщине, уважает ее за силу духа, позволившую избыть шок от нападения, в результате которого она оказалась у них, а еще больше — за преданность делу помощи другим жертвам, другим невинно пострадавшим, что привело ее на работу в районную прокуратуру. Он распознал в ней душу крестоносца, идеалиста, чье понимание привело ее к познанию того факта, что мир не идеален, — распознал в ней свое собственное чувство справедливости, веры в закон как единственную защиту слабых.
По сути, он распознал в ней все те качества, за которые Винсент уважал и любил ее.
И именно этой любви Винсента и боялся Отец.
Стоявший рядом с Отцом Кьюллен, резчик по дереву, оторвался от изучения разложенной на столе карты и улыбнулся Мышу:
— Где тебя носило, парень? Никак завалило в каком-нибудь туннеле?
