В свете масляных ламп, горевших на столе, Винсент мог лучше рассмотреть парня и увидел, что вся одежда Мыша перемазана той же желтоватой грязью, которая покрывала его волосы. Мышь пожал плечами и, как всегда уклончиво, произнес: «Работал», — сопроводив ответ улыбкой, позволявшей понимать его как будет угодно.
— Над чем-нибудь стоящим, я надеюсь, — слегка склонив голову, произнес Отец, сверля его испытующим взором поверх стальной оправы очков с квадратными линзами для чтения. Зная привычки Мыша, Винсент подумал, что это вряд ли было правдой. Все изобретения Мыша, так же как и его постоянные исследования дальних окраин Мира туннелей, редко были вызваны практической необходимостью. Отец и не настаивал на правдивом ответе — отчасти потому, что это было ему несвойственно, а большей частью потому, что он знал Мыша достаточно долго и понимал, что от ответа тот увернется, — поэтому он снова повернулся к Винслоу, высокому, крепко сложенному негру, который много лет был кузнецом и механиком Мира туннелей:
— Очень важно справиться с этим как можно скорее.
— До того, как городские рабочие проснутся наконец и полезут выяснять, в чем дело, — согласился гигант. В неярком свете керосиновых ламп и дюжины свечей, стоявших в комнате на каждой свободной от отцовских книг ровной поверхности, его лысая голова блестела, как отполированный орех. Ростом под стать Винсенту и даже еще массивнее его сложением, в своей накидке из кусочков кожи и старого красного одеяла, он подчеркивал коренастость Отца и высокую худобу Кьюллена.
— Мы могли бы сегодня вечером подняться и осмотреть это место, — вставил Кьюллен, потирая небритую щеку длинными пальцами художника, высовывавшимися из обрезанных перчаток, которые он носил, — подобные перчатки носили почти все, чтобы спастись от пронизывающей сырости Туннелей. — Прикинуть, что там и как…
Отец взглянул на расстеленные перед ним на столе карты, схему Верхних горизонтов Мира туннелей, исчерченную линиями вентиляционных штреков, ливневой канализации, пешеходных переходов под улицами, пробитых когда-то и потом заброшенных, старых частных линий метрополитена, которые когда-то подходили к особнякам миллионеров, теперь уже разрушенных, и все это накладывалось на древние русла рек и прудов, столетия тому назад усеивавших остров Манхэттен.
— Придется временно перепланировать ливневую канализацию, сказал он, разглядывая схему сквозь стекла очков, — не могу понять, почему ее вообще так проложили — прямо через русло большого ручья. Теперь нам придется либо использовать старый канализационный коллектор под Бродвеем, либо… посмотри-ка сюда, Мышь, — он возбужденно прервал сам себя, — обрати на это внимание! Это очень важно!
Мышь, поглощенный рассматриванием какого-то измазанного землей свертка материи, который он извлек из своего кармана, поспешно спрятал его и кивнул головой, но, искоса поглядывая на Мыша, Винсент не мог ошибиться — технические детали этого довольно несложного ремонта очень мало занимали его мысли. Интерес Отца к туннелям был чисто практическим, основанным на желании сохранить жизнь всех обитателей Нижнего мира. Мышь же, как точно знал Винсент, был эстетом, молодой человек искренне любил мрачный и извращенный мир, где он вырос и где Винсент восемь лет тому назад нашел его, молчаливого, осторожного, одичавшего ребенка, по сию пору не смогшего вспомнить, откуда и как он появился в Нижнем мире. Да эти вещи Мыша не особенно и интересовали. Неисправимый прагматик, он жил прежде всего настоящим. Копаясь в земле, пробираясь по туннелям, исследуя области за пределами обитания маленькой коммуны Отца, он делал это не для того, чтобы лучше изучить расположенный под Манхэттеном лабиринт, но потому, что любил его сам по себе, точно так же как Кьюллен резал свои вещи не просто потому, что хотел сделать вилку или подсвечник, но от неподдельного наслаждения, доставляемого ему текстурой воска, камня или дерева. Наивные просьбы сделать то или иное дело раздражали Мыша.
Он последним вышел из комнаты, снова вертя в руках грязный сверток материи с каким-то содержимым, когда вместе с Винслоу и Кьюлленом отправился осматривать течь в ливневой канализации, оставив Винсента в мягком свете масляных ламп, свисавших с книжных полок вдоль стен, которые окружали всю комнату Отца. Было уже очень поздно. Грохот поездов метро стих до редкого постукивания, проникавшего сюда, в глубину гранитного основания лежащего вверху острова. Иногда постукивание по трубам передавалось из одного в другой конец этого скрытого от всех мира, словно передававшие его люди начинали задремывать. Отец медленно сложил план, широкие плечи его поникли. Какое-то время он ничего не говорил и, было похоже, не хотел говорить. Винсент понимал, что означает это полное озабоченности молчание — за последние несколько месяцев такое бывало уже много раз.
Он тихо произнес:
— Я делаю это не для того, чтобы причинить тебе боль. Ты знаешь это.
