— Я знаю, — устало ответил старик. Он снял очки и поднял взгляд, и в этом взгляде за неудовольствием Винсент распознал тревогу. — И ты тоже понимаешь, что если я не одобряю твои свидания с этой женщиной, твои посещения ее мира, то это потому, что я боюсь за ее безопасность, за безопасность нас всех.
Он утомленно потер руками глаза и, хромая, подошел к огромному столу в одном конце комнаты, массивному бастиону из дуба, уставленному многочисленными свечами, которые освещали горы бумаг и карт. Здесь были стопы уже выцветших «синек», папки из архивов Геологического управления, обзоры научных институтов, древние ведомости недвижимости и статьи, вырезанные из археологических журналов, — все это рассортированное и снабженное ярлыками, надписанными неразборчивым почерком Отца. Это было сырье, откуда с громадными усилиями он капля за каплей добывал информацию о мире непроницаемого мрака под линиями метрополитена, том мире, в котором они жили.
— Боюсь даже подумать о том, что произойдет с тобой, если там, наверху, ты попадешься людям, — продолжал Отец ожесточенно, — если по какой-либо причине ты не сможешь вернуться сюда до наступления дня. Ты можешь сам себе это представить. Посадят в клетку, будут разглядывать, обращаться как со зверем… если просто-напросто какой-нибудь перепуганный идиот не пристрелит тебя из пистолета.
И он взглянул в лицо своего сына — морду льва, чудовища, зверя, обрамленную длинной гривой. Только его глаза были человеческими глазами, мудрыми, участливыми и понимающими свою участь. Отец вздохнул и покачал головой, давным-давно поняв, что инстинкт — еще далеко не все. Он продолжал:
— Но твое пленение повлияет и на нас, оставшихся, может осложнить все наше существование в нашем мире. Мы можем уповать только на тайну нашего мира, на то, чтобы нас оставили жить самих по себе.
— Отец, я знаю все это, — тихо сказал Винсент.
Старик, не переводя дыхания, резко, почти рассерженно повернулся, но промолчал, понимая, что не имеет права выговаривать, не имеет права произносить все эти правильные слова. Он и Винсент обсуждали все это много раз с того дня, как Винсент впервые поднялся наверх, чтобы увидеть Катрин через восемь месяцев после их первой встречи, как только Винсент признался самому себе, что он любит ее, что он не может представить себе жизни без свидания с ней. И, говоря об основной причине своего раздражения, он сказал:
— И еще я боюсь, что тебе сделают больно. Очень больно.
— Я и это знаю.
Они оба понимали, что Отец имеет в виду отнюдь не юного хулигана или лишенного нервов полицейского.
— Всю мою жизнь я боялся этого, — мягко сказал Отец, — что в один день это случится — тебе захочется мира, в котором ты не можешь жить.
Винсент знал и это.
— Если я не могу в нем жить, — ответил он, — то, по крайней мере, я могу им наслаждаться. Я брожу ночами по улицам и аллеям города, гуляю среди деревьев в парке, как всегда делал это. Разве есть разница?
— Ты знаешь, что есть.
И Винсент кивнул, опустив взгляд.
— Ее мир опасен для нас всех, но особенно для тебя. Пожалуйста, будь осторожен.
Отец, разумеется, был прав. Поднимаясь по пролету чугунной лестницы в вестибюль этой громадной, заполненной книгами комнаты и идя в скудном свете факелов в Длинной галерее и в темноте туннелей, Винсент осознавал, что всегда это знал, даже тогда, когда его вылазки в Верхний мир ограничивались только долгими полуночными прогулками на задворках безмолвных городских улиц или в тихих зарослях парка.
Он делал это всегда, начиная со своего детства. Зная, что если его увидят, то от него отшатнутся, а возможно, догонят и убьют, потому что он то, что он есть, Винсент всегда держался на почтительном расстоянии от Верхнего мира. Но все-таки этот мир и люди, населяющие его, притягивали его к себе. Он изучал этот мир по книгам Отца, читал о его мудрости, о его безрассудстве, о судьбах его людей; всю свою жизнь он бродил не только по лабиринту подземных туннелей и канализационных труб глубоко под улицами, но и по самим улицам, из темноты наблюдая за обитателями города света. На его площадях и в его закоулках он видел самые жалкие его отбросы — пьяниц, сумасшедших, проституток, но, заглядывая в освещенные окна и дворы, замечал и другое: пожилые еврейские пары, трогательно поддерживающие друг друга; ребенка, терпеливо достающего котят из-под рухнувшей на их закуток стены. Отцу никогда не нравились эти странствия, он всегда испытывал в этих случаях тревогу, но, понимая его тягу к воздуху, свободе и впечатлениям, никогда не запрещал их. А сам он всегда держался подальше от тех мест, где его могли бы увидеть и начать задавать разные вопросы.
Затем он встретился с Катрин, и для него изменился весь мир.
Ему на память пришли строки Браунинга:
— Винсент…
