Могилевский при моей поддержке переименовал ансамбль в театр. В Лужниках у нас появился офис. Нам помогал молодой генеральный директор Центрального стадиона Владимир Владимирович Алешин и, как всегда, поддерживала Анна Ильинична Синилкина. Офис Могилевского — это комната, холодная, как погреб, потому что во Дворце спорта огромные окна, но все равно свой угол. Сеня сразу начал в нем организовывать пошивочный цех, нам нужны были свои костюмы. Работал у нас администратором Александр Гордеев, папа Кати Гордеевой, которого я привезла еще в Австралию на последний месяц гастролей. Я пригласила в театр Валентину Алексеевну Сыр-чину, свою подругу из Дома моделей спортивной одежды, которая шила платья еще для моих спортсменов. Валя набрала себе нескольких помощников, но кроила только она сама. Я попросила у Анны для цеха еще одну большую комнату во Дворце — Ленинский уголок, кстати. Что такое наши мастерские? Это два стола и новые швейные машинки, которые я тащила то ли из Австралии, то ли из Новой Зеландии. Кто-то отвел меня там в специальный портняжный секонд-хэнд, где я приобрела оверлок и две машинки. Из Австралии мною был вывезен и материал на костюмы, я ходила, днями искала рулоны недорогой ткани. Не знаю, сколько метров я перетаскала на своем горбу, думаю, что в общей сложности не меньше трехсот, а может, и больше. Перла через весь город, как где что увижу — хватаю и несу в гостиницу. Я грузила эти рулоны в багаж не от жадности, в Москве уже ничего невозможно было не то что купить, а даже достать, как обычно мы говорили. Только настоящий крепдешин и остался в продаже. А я покупала немнущиеся шифоны и эластичные материалы. Все эти шифоны и эластики я перетаскала на своей больной спине, своими больными руками, сначала в отель, потом я лично их сдавала в багаж. Первые мои рулоны путешествовали из Австралии, вторые из Америки, на третий год они ехали из Англии. Таким образом я собрала в театре большой запас материи, к тому же еще и гладильные машинки подкупила. Могилевский приобрел точильные станки для коньков, лазерные аппараты для физиотерапии.
Мы с Сеней с самого начала подружились, я ему абсолютно доверяла, хотя он совсем по-другому действовал, нежели я представляла себе. Мне казалось, что прежде всего необходимо все, что можно, захватить, а главное — скорее, скорее, скорее!
Когда-то давным-давно я написала короткую новеллу, которая называлась «Взгляд из-за бортика». В ней я рассказывала о том, как смотрю на своих спортсменов, стоя на катке у борта. В театре бортика у меня не стало. Теперь уже я смотрела на своих артистов из зала, хотя они, как и спортсмены, тоже стояли на коньках. И тут я выяснила, что испытываю совсем другие ощущения. Нет той степени риска, потому что все уже миллион раз отшлифовано и отрепетировано, уже не три-четыре старта за год, а сотни выступлений. Никто не должен упасть, но даже падение, если оно паче чаяния случится, не может сломать спектакль (если вдруг кто-то упадет, то всегда потом подходил ко мне и просил прощения). Волнение начиналось не из-за оценки, а из-за того, как примут? Ждешь реакции зрителей на определенные места в спектакле, где ты рассчитывала, что люди должны смеяться или должны аплодировать или плакать. А если в зале гробовая тишина? Как поведет себя публика, ты же не знаешь? Какие будут аплодисменты и сколько их будет? Сидя в зале, я без конца это взвешиваю. Что я сама увижу на спектакле? Я ни одного их выступления, если находилась вместе с театром на гастролях, никогда не пропускала.
У бортика я всегда имела пусть на пять минут, но свою точку. А в зале я. люблю, когда нет свободного места и мне надо стоять. Нет ничего лучше, чем стоять опершись о стенку, — это означает, что все билеты проданы. И на своих уже не столь резвых ногах я могла стоять и стояла и по два с половиной, и по три часа, но, честно говоря, можно стоять сколько угодно. Игорь Александрович Моисеев на своих спектаклях никогда не садился, он и в девяносто всегда стоял в проходе.
