Красавица и чудовище полностью

Появились хорошие рецензии. Главная  — в «Нью-Йорк таймс» по поводу «Половецких плясок», эти рецензии писала Анна Кисельгоф, ведущий балетный критик газеты, а значит  — США. Кисельгоф проработала в «Нью-Йорк таймс», наверное, с того дня, как в Новый Свет привезли классический танец. Любое ее высказывание висит на доске объявлений во всех балетных театрах Америки. Только и слышишь: это сказала Кисельгоф, это написала Кисельгоф. Сама же Анна оказалась очень милой женщиной, с которой я познакомилась, конечно, после ее рецензии. Я ей позвонила, у нее русская мама, мы могли объясняться и неожиданно подружились. Анна была настолько любезной, что брала меня с собой в театр. У нее, как у ведущего критика, есть постоянное приглашение. Мы ходили с ней на Нью-Йоркский фестиваль балета, и она мне советовала, что стоит посмотреть, а что можно и пропустить. Я специально осталась в Нью-Йорке, чтобы поглядеть на авангард, моталась, как савраска, целую неделю, чтобы увидеть новое, впитать его в себя, понять, в каком направлении работать дальше. Анна мне помогла разобраться, куда идти, без нее я бы попала только на то, что сверху лежит, что имеет большие афиши. А маленький театр, где зрителей всего полсотни, я бы вряд ли вообще смогла найти. Я ей звонила, и она меня направляла туда, где, по ее мнению, мне должно быть интересно. Я благодарна Анне за добрую помощь. Но прежде всего мне было приятно, что она высоко оценила «Половецкие пляски». Я впервые почувствовала, как ждут на Бродвее после премьеры «Нью-Йорк таймс», когда застала там на гастролях «Современник», и видела, что Галина Борисовна Волчек плачет еще до того, как газета выходит, впрочем, никто в театре всю эту ночь не спит. Я не настолько оказалась подвержена таким страданиям по поводу «Нью-Йорк таймс», но утром, когда ко мне прибежали и сказали, что в «Таймс» о нас есть рецензия и, более того, нас в ней хвалят, я вдруг почувствовала, что взбудоражена этим событием.

Американский тур катился дальше то хорошо, то не очень. Я взяла себе недельный отпуск, Могилевский остался с труппой, а я вновь поехала в Нью-Йорк, на этот раз к своим друзьям Шуровецким. На Бродвее начался новый сезон, и мне не терпелось посмотреть премьерные спектакли. Только я приехала, как раздался телефонный звонок, меня разыскивали из Москвы  — у Оли Воложинской умер папа. Визы мы все получили одноразовые, и если Оля улетит, обратно вернуться ей будет очень и очень трудно. На дворе стоял 1990 год. Еще существует Советский Союз, и отношения с США совсем иные. На той же машине, что приехала к друзьям, уезжаю снова в аэропорт и два с половиной часа лечу обратно туда, где оставила театр. Лечу, высчитываю, что успею до спектакля. Я не имела права ничего решать сама, с Ольгой должна была поговорить ее мама. Мало того, что виза одноразовая, самолеты летали из Москвы в Нью-Йорк далеко не каждый день, а мы не в Нью-Йорке, получалось, что этот день уже потерян, а папа у Оли умер накануне вечером. Пока моя мама дозвонилась до Щуровецких, чтобы они мне передали трагическую новость,  — уже заканчивался второй день. Первый, кого я увидела,  — Саша Свиньин, многолетний Олин партнер в спорте. Говорю ему, такое у нас несчастье. Не могу ей сказать о нем до спектакля, Оля танцует «Кармен», у нее главная партия. Но не могу взять на себя смелость молчать до конца спектакля. Дошла до нее: «Оля, звони маме». И ей уже мама сказала: «Дочка, ты не успеешь, папа военный человек, в армии ждать не могут, папу хоронят завтра». А завтра ей не улететь, потому что нет самолета. Даже если б на перекладных западными рейсами она добралась до Москвы, из-за разницы во времени все равно попрощаться с папой не успевала. Тогда виза советским делалась американцами ровно три недели. Улети она домой, мы бы лишались ее на все гастроли. Но когда такое несчастье, все расчеты побоку. Мама разрешила не приезжать. У Оли два родных брата и сестра  — мама все-таки была не одна. И в этот вечер Оля выступала в «Кармен». Я же тот спектакль в провинциальном американском городке никогда не забуду.