- Дура! - отвечал тот, пожав плечами, - ей не нравится, что у меня только одна нога. Я предпочитаю иметь одну такую ногу, чем десяток таких, как у нее.
Остальные с завистью посмотрели на него.
- Но вас тогда, по крайне мере, должны съесть, - заметил Валуа с некоторым раздражением.
- Чтоб подавиться деревяшкой?
- А что ж! В иные кушанья нарочно втыкают спичку и украшают ее папильоткой.
Оглушительные звуки тамтама прервали эту дискуссию. Путешественников окружили дикари, приставили копья к их бокам и поясницам и повели так в зловещего вида землянку, вход в которую заваливался огромным камнем.
Очутившись во мраке, путешественники некоторое время, за неимением других ценностей, хранили молчание.
Галавотти среди них не было. Он остался на свободе и объявил, что будет сторожить чемоданы. Туземцы, по-видимому, с одной стороны, уважали его за умение объясняться на их языке, с другой стороны, презирали за отсутствие нижней конечности, и поэтому в результате просто перестали обращать на него внимание.
- Черт знает, что такое, - вскричал Ящиков, - я бежал от ЧК и от продовольственного кризиса только для того, чтобы попасть в эту дыру и быть самому съеденным. Господа, войдите в мое положение!
- Вы еще можете понравиться принцессе, - заметил со злобою Валуа,изложите ей наши монархические убеждения.
- Я не посмею конкурировать с вами! Вы как раз подходящий ей муж. Вы сами - принц.
- Я бы попросил!..
- Не ссорьтесь, друзья мои, не ссорьтесь!..
- Что бы сказал мой дядя, великий Гамбетта, если бы знал, что его племянник, подававший такие надежды... Друзья мои, ведь я сумел доказать невинность Скабриоли, того бандита, который убил зверски всю свою семью и потом в течение недели бил по щекам и дергал за нос трупы! Какой это был блестящий процесс. Трогательно было видеть, как дамы засыпали цветами эту гнусную скотину и как он подмигивал им своим зеленым глазом. А я... о... моя жена едва не разрешилась преждевременно на почве ревности. Телефон звонил не переставая, дррр. "Завтра в 9 часов вечера на таком-то углу"... Уф!.. Я и не подозревал, что в Париже столько углов...Но как я говорил!.. Я встал в позу и крикнул: "Да... Он виновен, и все-таки он невинен..." Никто ничего не понял, но прокурор плакал. Я сам видел, как слеза размазала зебру, которую он от нечего делать нарисовал на деле. Такие миги не забываются, друзья мои...
- Когда я защищал диссертацию,- вдруг заговорил профессор,- то мне возражал сам Элингтон... Мы в течение двух часов обливали друг друга грязью... В конце концов он заявил, что если мне дадут доктора, то он не остановится перед раскрытием некоторых интимных сторон моей жизни (он разумел мое предполагаемое сожительство с женою университетского сторожа). Я тогда намекнул ему, что мне известно, почему его жена так часто бывает в мастерской Сезана. Он взбеленился так, что я уже не мечтал о докторате, как вдруг у него от злобы сделался припадок гастрита. Ему пришлось уйти, а я получил искомую степень... Моя фотография появилась во всех газетах...
- А вы думаете, плохо было иметь три миллиона годовых доходов, обладать Терезой и великолепным пищеварением?
- А когда однажды поднимался вопрос о восстановлении во Франции монархии, то естественно, что все взоры обратились на меня... Ну, что такое Бурбоны? Какой-то гасконец взял Париж, воспользовавшись растерянностью моих предков... Подумаешь, какая важность... Когда я однажды появился в монархическом клубе, то один старик встал и уже не мог сесть... У него от почтения сделалась какая-то судорога.
- Так какого же черта, спрашивается, мы поехали в эту дикую страну?
- Я никого не обвиняю,- вдруг заговорил Эбьен,обвинять дело прокурора, а я адвокат. Но я хочу напомнить, да, да, да... Я хочу напомнить, что соблазн был нам предложен в вашем доме, Ламуль.
- Конечно, идиотская затея с баром...
- Я бы никогда сам по себе не пошел в кинематограф!
- Тем более я! Я не для того удирал от большивиков, чтоб таскаться по кинематографам.
- Ей-богу, Ламуль, у меня чешутся руки...
- Вы бесились с жиру от нечего делать, а мы страдаем!
- Друзья мои!..
Неизвестно, чем бы кончилось это неприятное для банкира направление мыслей, если бы глухой голос во мраке не произнес бы вдруг:
- Неужели я слышу голоса европейцев?
Узники замолкли, и мороз пробежал у них по коже.
- Да, мы европейцы, - произнес Ламуль и прибавил тихо: - это, вероятно, тот, который написал число на скале.
- И я европеец, - продолжал голос, - я нахожусь рядом с вами за земляною стеною, в которой провертел дыру подзорною трубою, вынув предварительно из нее стекла. Что вам сказали дикари?
- Они сказали, что нас или съедят, или женят на Какао! Вы тоже узник?
- Нет, я пока еще в гареме! Но, увы... я уже надоел принцессе и теперь осужден на съедение.
- И скоро вас съедят?
- В том-то и дело, что так как жителям этого проклятого острова абсолютно нечего делать, то всякая церемония растягивается у них на необыкновенно большие сроки. Мне рассказывали, что главного вождя хоронили так долго, что под конец нечего уже было хоронить.
