Однако Турбин отличался от большинства из них начитанностью, блестящей памятью, познаниями в литературе, искусстве, истории (как-то он более часа рассказывал мне об истории московских храмов, чем, признаюсь, поразил меня). Его выступления были яркими, речь, хотя и многословной, но образной. Выходец из села Тумы Рязанской губернии (но из культурной семьи), Турбин был начисто лишен деревенских черт, всегда выпиравших из большинства лысенковских приближенных и самого Лысенко. В молодости он пописывал стихи, в студенческие годы, в бытность свою в Воронежском сельхозинституте, бегал к Осипу Эмильевичу Мандельштаму консультироваться и, по словам Турбина, даже был командирован на I Всесоюзный съезд писателей. В общем, он представлял собой фигуру, внешне отличную от большинства близких к Лысенко людей. Возможно, поэтому он позволял себе вольности, на которые в открытую никто из лысенковского окружения пойти бы не решился.
Так, в частности, в «Хрестоматии по генетике» расстановка текстов «корифеев» была вполне лояльной — 42 % всего объема книги было отведено под выдержки из статей главного «корифея» — Лысенко. На долю Мичурина пришлось 24 %, отрывки Дарвина заняли 15 %, и на Тимирязева падало 7 %, то есть все подходило под стандарты того времени.
Однако во вступительной статье, написанной самим Турбиным, почти треть текста была посвящена изложению основ классической генетики и описанию ее законов. Законы эти, конечно, объявлялись несуществующими и вредными, и Турбин не чурался таких выражений, как, например, «менделевские формулы… являются образном пустого бессодержательного формализма»313; или: «Мичуринская генетика — единственно обоснованное и прогрессивное направление в изучении наследственности… развивающееся в нашей стране в непримиримой борьбе с реакционной менделевско-моргановской генетикой»314. Но он не ограничивался только бранью, как делали практически все лысенкоисты, в общем-то и не знавшие толком ничего о генетике. Все-таки из чтения вводной главы студенты могли почерпнуть кое-какие разрозненные сведения и о запрещенной генетике.
Точно так же вел себя Турбин на своей кафедре генетики в Ленинградском университете. Он не мог не употреблять «канонических штампов» — ругани в адрес хромосомной теории наследственности, не препятствовал тому, чтобы сотрудники его фальсифицировали доказательства, что вовсе не половые хромосомы определяют пол организмов315 и что законы Менделя неверны316. Но, с другой стороны, в лекциях студентам Турбин излагал выводы Менделя, Моргана, Вейсмана, Иоганнсена.
Все это было хорошо известно Лысенко, что, видимо, и послужило причиной того, что фамилия Турбина не была включена в список лиц, утвержденных Сталиным академиками ВАСХНИЛ без выборов в конце июля 1948 года, хотя в это время Турбин был в числе немногих лысенкоистов, имевших степень доктора биологических наук и звание профессора, и к тому же он занимал высокий пост заведующего кафедрой генетики ведущего университета страны.
И вот такой человек известный всей стране приверженец мичуринской биологии вдруг почувствовал перемену ветра и направил огонь критики на Лысенко, которого он сам еще вчера причислил к разряду «корифеев отечественной биологии». Многие стали поговаривать, что крысы побежали с тонущего корабля.
Могли ли спокойно пройти мимо этого лысенкоисты? Способны ли они были что-то противопоставить статьям Турбина и Иванова?
Прежде всего они постарались консолидировать усилия, распределить роли, чтобы массированным ответом подавить критику. Сразу во многих журналах, контролируемых приверженцами лидера мичуринской биологии, появились статьи с ответами критикам317. Их характерной чертой была тенденциозная крикливость. настоящая истерия. Вышли они в номерах, опубликованных уже после смерти Сталина, и перепевали на все лады идею о незыблемости сталинских установок. Этот тезис звучал в статье Опарина «И, В. Сталин — вдохновитель передовой биологической науки»318. Оберегая лысенкоизм от критики, автор писал:
«Центральный Комитет Коммунистической партии рассмотрел и одобрил доклад акад. Т. Д. Лысенко. Для всех советских биологов этот документ, лично просмотренный И. В. Сталиным, является драгоценной программой творческого развития биологической науки, определившей ее пути и задачи. Советский творческий дарвинизм составляет гранитный фундамент, незыблемую основу, на которой бурно развиваются все отрасли биологической науки»319.
