Она подошла поцеловать его в щеку, и Игнасио вручил ей коробку, одну из многих привезенных.
– Я останусь на полгода. Попробую договориться с твоей мамой и снять комнату номер восемь. В ней есть особенный шарм, а мне нравятся стильные вещи.
– На постоянно?
– Да, хочу возвращаться каждую весну и уезжать осенью, в это время я буду творить.
Не в силах сдержать улыбку, Элена выхватила еще одну коробку из его рук и, довольная, направилась в комнату номер восемь. «Мне сорок, а я ощущаю себя подростком», – подумала она. Ее чувства слишком долго пребывали в летаргическом сне.
После развода она погрузилась в тоску. Все краски исчезли, окружающий мир облекся в черный цвет. Глубокая бездна депрессии приковала ее к постели. Ни мать, ни тетка, никто не мог отогнать отчаяние, того черного ворона, что кружил над ее головой и каркал: «Больше никогда»[23].
В то время Элена снова превратилась в ребенка, и мать опекала ее, кормила с ложки, обнимала и лежала с ней в постели, ничего не говоря, прижавшись к дочери и поддерживая ее, чтобы не дать пойти ко дну.
Мало-помалу она начала поднимать дочь на ноги, словно учила ходить заново, пока Элена не обрела уверенность в себе. Соледад наверстывала материнство, упущенное после смерти Альберто. Мать и дочь вновь узнавали друг друга.
Элена не вспоминала о любви до тех пор, пока весной вместе с лиловыми цветами жакаранды не появился Игнасио.
– Нет, не открывай эту коробку, – остановил он, когда они распаковывали вещи. – Поставь, я сам.
Элена кивнула, отдернув руки от картона, как застигнутый за шалостью ребенок. Игнасио сел на кровать и похлопал по покрывалу, приглашая ее сесть рядом. Он погладил ее по щеке тыльной стороной левой ладони, и Элена закрыла глаза, растворившись в ощущениях.
В его прошлый визит начались заигрывания. В течение почти трех месяцев, что Игнасио пробыл в гостинице, Элена стала его личным ассистентом, предлагая интересные мероприятия, выставки, экскурсии, походы – и себя в качестве гида и сопровождающего.
– Тебе, наверное, скучно со стариком, – сказал однажды Игнасио, когда они шли через парк в центре города, осознавая, что их разделяет почти двадцать лет.
– Нет, – ответила Элена, отрывая кусок сахарной ваты, которую держала в руке. – Я тоже не девочка, мне сорок.
В тот солнечный день Игнасио рассказал ей о своей жизни, не упомянув о двух детях и об истинной причине своего приезда в Сан-Мигель. Она видела в кино один из фильмов, снятых по его сценарию: «Кровавая игра». До этого момента Элена никогда не увлекалась нуаром и вообще криминальным жанром; ей нравились исторические романы, очерки по археологии, книги по живописи и реставрации.
В один из таких дней между мартом и сентябрем Элена работала за столиком на террасе, корпя над заводными часами со сломанной кукушкой и изъеденной жучком древесиной. Ей нравилось реставрировать предметы – хобби, приобретенное в детстве. Они жили с дедом и бабушкой в том доме, который сейчас является гостиницей, и бабушка, имевшая привычку к накопительству, ничего не выкидывала, даже сломанные вещи. В устроенных позади сада двух сараях хранились предметы, которые она не решилась выбросить или не пригодившиеся в хозяйстве. Дедушка называл их мусором. Для Элены они были сокровищами, она спасала и восстанавливала свидетелей старины. От бабушки она унаследовала патологическое накопительство, и подсобные помещения по-прежнему служили тайниками для сокровищ или мусора, смотря кто о них говорил.
Игнасио приблизился бесшумно.
– Эта кукушка больше не запоет, – сказал он, напугав Элену.
– Кукушки не поют, – смущенно ответила она, снимая очки и маску, которой защищалась от пыли и плесени.
– Расскажи мне историю этих часов.
Элена чувствовала его дыхание возле своей шеи, и непроизвольно каждый волосок на ее теле отзывался на исходящее от него притяжение.
– Истории – твоя специальность, я не сильна в сочинительстве. Могу только сказать, что это часы из Шварцвальда в стиле «банхойсле»[24] примерно тысяча девятисотого года; резьба неполная, на крышке корпуса – следы клея, у кукушки сломано крыло, но крылья и клюв еще двигаются, отсутствуют некоторые цифры.
– Может, тебе нравится быть со мной из-за любви к старинным вещам?
Элена нервно рассмеялась и выронила из руки пинцет; наклонившись его поднять, она помедлила, пытаясь овладеть собой.
– Ты зачем-то упорно делаешь из меня девочку.
– Как думаешь, ты могла бы отреставрировать старого писателя?
– Сначала нужно взглянуть на механизм, чтобы оценить, сильно ли он изношен.
Нервозность Элены позабавила Игнасио, и он признался самому себе, что эта женщина ему нравится. А может, все дело в особом послеполуденном освещении, которого не бывает в Мехико, или в благоухающем вокруг жасмине, или в виноградной лозе, увивающей балки террасы у них над головами, сквозь ажурную сетку которой пробивались лучи заходящего солнца.
