– В настоящее время сеньора не может ответить ни на один из ваших вопросов. Неужели вы не видите, в каком она состоянии?
В комнату решительным шагом вошла Эухения Флорес, работодательница Исабель. Протиснувшись между агентами, она подошла к кровати, взяла Исабель за руку и поправила волосы, падавшие ей на лицо. Мать Исабель связалась с ней во второй половине дня, сообщила о произошедшем и сказала, что у нее нет денег на покрытие больничных расходов.
Эухения Флорес резко выделялась на общем фоне своим внешним видом: высокие каблуки, пастельно-розовое платье, безупречная прическа, длинные накрашенные ногти на скрещенных на груди руках. Она повторила агентам, что Исабель работает у нее.
– Сеньора, при всем уважении, мы должны проверить слова Сальвадора Мартинеса Ньевеса.
– В данное время это противоречит здравому смыслу и неуважительно по отношению к пациентке, прошу вас уйти. Мой муж – конгрессмен Рамиро Флорес, друг президента Авилы Камачо. Не вынуждайте меня сообщать ему.
– Сеньора, мы можем задержать и вас, чьей бы женой вы ни были, – пригрозил Гутьеррес.
В этот момент появился лечащий врач Исабель и приказал покинуть палату всем, кроме членов семьи. Мать Исабель и Хесус остались. Мы с Хулианом и Эухенией Флорес вышли в коридор и дежурили там, пока агенты не удалились.
Эухения Флорес взяла меня под руку и повела к выходу. Я шел, не сводя глаз с ее туфель, не смея взглянуть ей в лицо; она приподняла мою голову за подбородок.
– Не рассказывай обо мне, пожалуйста. Никогда не говори, что я приходила к твоей матери.
Я покачал головой.
– Поклянись!
– Клянусь, – прошептал я будто чужим голосом.
– Я верю твоему слову. Как только Исабель выпишут, отвезу ее к себе, там ее не потревожат.
Эухения Флорес села в машину с шофером; когда та отъезжала от тротуара, упала первая капля дождя, который не прекращался всю ночь. До сих пор помню размеренный стук на подоконнике за окном палаты Исабель – кап, кап, кап, кап…
Они присели помочиться на тротуаре, у стены за углом мотеля. Задрав до талии мини-юбки, спустив до щиколоток кружевные трусы – то, что от них осталось. Лужа под ними растекалась, пока не намочила каблуки, на которых девушки едва могли стоять. В поисках укромного места – стыдливость все-таки возобладала над опьянением – они попытались спрятаться на темной улице без фонарей. Клаудия морщилась от боли между ног, жжения во влагалище и на половых губах. Из-за темноты она не видела окрашенную в красный цвет мочу. Ручеек, стекающий по наполовину разрушенному или наполовину построенному тротуару, уносил с собой ее девственность. Девушка выросла в тени ревностной католички-матери и жестокого отца-алкоголика, которому не смела перечить.
Обе подруги держались за стену, чтобы сохранить равновесие и не упасть в собственную мочу. Клаудия Косио – с большим усилием из-за боли.
Они не знали, где находятся: алкоголь затуманил способность ориентироваться в пространстве с тех пор, как они вышли из ресторана и сели в «Гранд Маркиз» Умберто Франко, велевшего шоферу ехать в мотель «Лос-Прадос» на окраине города. Хотя, возможно, не только алкоголь помешал им узнать шоссе на Идальго, а еще объятия и слюнявые поцелуи мужчин, державших головы девушек за волосы, чтобы сломить сопротивление.
Когда они подъехали к мотелю, водитель вышел из машины и опустил черную рольставню гаража, спрятав автомобиль и пассажиров. Мужчины шли нетвердым шагом, неся по бутылке текилы в одной руке, а другой поддерживая девушек – те едва могли стоять на ногах.
В комнате для любовных свиданий была только одна кровать, от которой до сих пор исходил запах предыдущей пары.
Мигель Переда разливал текилу из горлышка бутылки прямо в рот каждому, считая до пяти, пока текла прозрачная жидкость. Когда подошла его очередь, он заявил, что дома ему полагалась бы двойная порция, и Летисия с Умберто Франко считали до десяти.
– Улыбочку, – сказала Летисия, достав из сумки «Поляроид», и, с трудом сохраняя равновесие, сняла Умберто Франко, Мигеля Переду и Клаудию Косио с почти закрытыми глазами. Владелец газеты бросился к ней и выхватил фотографию.
– Совсем рехнулась, дура?
– Нет! – крикнула Летисия, когда Франко уже собрался швырнуть камеру об пол. – Не ломай!
Умберто Франко сунул выплюнутый «Поляроидом» снимок в карман брюк.
– Никаких фотографий.
Летисия Альмейда с облегчением взяла у него камеру и убрала в сумку.
– Никаких фотографий, – повторила она заплетающимся языком.
Как только атмосфера разрядилась, Переда бросился на Клаудию Косио, растянувшуюся на липком цветастом покрывале, усеянном пятнами неопределенного происхождения.
– Сейчас я тебе вдую, шлюшка, – заявил он, срывая с нее трусы. Девушка не сопротивлялась, превратившись в тряпичную куклу. Мужчина расстегнул брюки и спустил свои трусы, выставив на обозрение возбужденный член, который в юности окрестил Олегарио и с которым ежедневно разговаривал в душе.
