Две фотографии вызывают у меня нездоровое любопытство, хотя не уверен, что «любопытство» – правильное слово. Скорее «замешательство». На первой Фелиситас лежит на грязном полу, как бьющийся в истерике ребенок. Рядом – двое полицейских, но виднеются только их туфли. Мать выглядит беспомощной, безобидной.
Второй снимок сделал Рамон, пока она спала на одной из тюремных коек, но его опубликовали под видом посмертной фотографии Фелиситас. Она кажется спокойной, лицо расслабленное, умиротворенное. Самое тревожное в этом изображении как раз то, что, вопреки всему, Людоедка мирно спит.
Фотографии нарушают ход времени. Пока существует снимок, запечатленное на нем действие будет повторяться снова и снова,
Не знаю, где она похоронена.
Не знаю даже, похоронили ее так или кремировали.
Съедят ли ее черви? Будет ли она на вкус отличаться от младенцев, которых мы закапывали?
Возможно, наша индивидуальность заключается не в отпечатках пальцев, внешнем облике или ДНК, а в том, как мы умираем. Возможно, мы здесь именно за тем, чтобы найти собственный способ исчезнуть из этого мира.
Лусина Рамирес Кампос прислушивается к сердцебиению ребенка в утробе женщины, лежащей на носилках. Схватки начались накануне вечером, а рано утром отошли воды.
Лусине никогда не нравились воскресные роды, поэтому дома она старается лечь пораньше. Однако большая часть персонала больницы приходит на работу заспанными и с похмелья или еще пьяными.
Она всегда была благоразумной и уравновешенной, за исключением тех лет, когда они с матерью и братом жили как кочевники, скрываясь от отца Лусины. К девятнадцати годам девушка успела пожить в восемнадцати разных городах. У нее не было друзей. Десятки лиц накладывались в ее воспоминаниях одно на другое, без какой-либо связи с теми местами, где она их встретила.
– Сердцебиение ребенка уверенное, никаких признаков нарушений, – говорит Лусина женщине, которая не переставая плачет с тех пор, как ее привезли в больницу.
– Он выживет?
Лусина гладит пациентку по мокрой от пота голове.
– Мы сделаем все, что в наших силах, но обещать ничего не могу. Будем оперировать, – сообщает она медсестре. – Подготовьте операционную.
В палату, оттеснив Элену в сторону, заходит муж роженицы. Он обнимает и гладит плачущую жену, снова и снова повторяя, что все будет хорошо.
– Это правда, доктор? – спрашивает женщина Лусину.
Лусина приняла многих детей в этом городе с деревенскими нравами. Помимо нее, здесь есть еще один гинеколог, к которому обращаются в основном иностранки, женщины в период менопаузы. В отличие от них, для местных стыдливость является образом жизни, и очень немногие осмелятся раздеться перед мужчиной, пускай даже и гинекологом.
Глядя на ее уверенность в себе, на профессионализм и сноровку, никто из пациенток не мог бы представить, что Лусина провела большую часть детства, переезжая из города в город, постоянно «срываясь с места», объясняет она, рассказывая о том периоде жизни. Когда ей было двенадцать и они жили на границе – в глухой деревушке с населением всего двести человек, сухой, жаркой и пыльной, почти в нищете, – Лусина в яростной стычке с матерью заставила ее признаться, от кого они бегут. Уставшая от оправданий мать взяла девочку за руку и встряхнула.
– Хочешь знать, от кого? От твоего отца и его брата.
Ответ застал Лусину врасплох: она считала отца умершим, мать повторяла это каждый раз, когда девочка спрашивала о нем. Однако теперь тот внезапно воскрес.
– Мой папа жив? И почему мы от него прячемся?
– Потому.
Она задавала вопросы до тех пор, пока мать не влепила ей пощечину, выбив расшатанный малый коренной зуб. И хотя потом та обнимала ее и много раз извинялась, сломалось нечто большее, чем зуб, и Лусина перестала спрашивать. На какое-то время она успокоилась, по крайней мере внешне. Однако ей передался материнский страх перед отцом, лица которого она не помнила и который в то же время чрезвычайно ее интересовал.
Лусина разрезает кожу, жировую ткань, мышцы живота и осторожно вскрывает брюшину, чтобы получить доступ к матке. С беспредельной аккуратностью она извлекает из чрева матери почти бесформенный комок.
– Это мальчик.
– Можно посмотреть? – спрашивает мать, непослушным от волнения и наркоза голосом.
– Сейчас.
Доктор Рамирес перерезает пуповину и отдает ребенка медсестрам, а сама тем временем извлекает плаценту и готовится наложить швы.
– Доктор, – зовет медсестра.
Лусина отвлекается от швов и подходит к существу, которое, судя по всему, хочет покинуть этот мир, едва ступив в него. Она берет новорожденного на руки и устраивает его так, чтобы попытаться оживить. Массирует ему грудь и шепчет:
– Даже не думай об этом.
– Что происходит? – хриплым голосом спрашивает мать.
