Марта провела рукой по грязной, липкой кухонной столешнице, заставленной тарелками, стаканами и столовыми приборами, которые дети и муж не убрали за собой. После смерти Клаудии женщина перестала интересоваться происходящим. Пытаясь найти в рутине спасение от мыслей, она мыла посуду и делала уборку на автомате, как искусственный интеллект, запрограммированный на работу по хозяйству.
Марта прошла в спальню, как будто по чужому дому, и залезла в душ. Вода смыла слезы и возродила ее, унесла мертвые клетки, закрутив их в небольшую воронку у нее под ногами. Одевшись, она подумала, не заправить ли постель и немного прибраться, однако вместо этого взяла полученный от Моники Альмейды снимок, запечатлевший ее дочь. Осознав, что это последняя фотография Клаудии, Марта Косио прижала карточку к груди, словно защищая Клаудию от этих двух монстров. Жгучая вина разъедала ее из-за того, что она отпустила дочь. Именно она дала разрешение, потому что, несмотря на желание оградить Клаудию от грехов, хотела держать ее подальше от жестокого отца. Марта хотела запереть ее дома и в то же время выставить вон, чтобы защитить. «Нет и не будет мне достаточной епитимьи», – подумала она.
Женщина посмотрела на образ Богородицы, наблюдающей за ней с полки – импровизированного алтаря над скамеечкой для коленопреклонения, где каждый день молилась Богу, позволившему двум демонам обесчестить и убить ее дочь. Одним махом она смела все на пол. У фигурки Девы Марии при падении на глиняную плитку откололась голова. Распятия разлетелись по полу вместе с четками и медальонами: осколки двадцати лет замужней жизни.
Как и было условлено с Моникой Альмейдой, в половине седьмого утра Марта постучала в дверь своей соседки, Тьерри Смит, жены подполковника, ветерана войны во Вьетнаме, несколько лет назад переехавшей в Сан-Мигель. Марта рассказала о случившемся, присовокупив, что никто в городе не осмелится идти против Франко или прокуратуры. Тьерри ответила, что мексиканцы, возможно, и не посмеют, но американцы не побоятся и не допустят подобных зверств в том месте, которое избрали для жизни.
Молва пробежала быстро, как огонь по фитилю, и к середине утра уже было организовано шествие во главе с десятками американцев, желающих вернуть в город мир и покой. Они размножили и распространили фотографию. Лицо Клаудии Косио с почти закрытыми глазами, готовой рухнуть на кровать мотеля, стало знаменем.
Когда люди выступают к городской ратуше, падает первая капля дождя. Пасмурное небо проводит акцию устрашения, но толпа не пугается; наоборот, ее шаг по скользким булыжникам становится тверже.
Мигель Переда беспокойно расхаживает по кабинету градоначальника в городской ратуше, куда направляется шествие; кроме него, присутствуют судья Бернабе Кастильо, прокурор штата Гуанахуато и мэр города.
– Вы не приняли нас, когда мы приходили, – повторяет Переда в третий раз.
Бернабе Кастильо смотрит в окно в надежде, что дождь усилится и разгонит демонстрацию, которая приближается к зданию.
– Я не хотел видеть Франко, не выношу этого напыщенного типа.
– Все усложнилось. Мы пытались спустить расследование на тормозах, даже нашли виновного. Все вышло из-под контроля из-за идиота Франко.
– Мигель, ты должен уйти в отставку, иначе мы тебя отстраним, другого выхода нет, – говорит прокурор.
– Если полетит моя голова, не поздоровится всем: Франко, судье Кастильо, вам.
– Не угрожай мне, кретин. На этой фотографии только вы двое. Американцы бунтуют, и ни губернатор, ни я этого не допустим. Уйди по-хорошему. Потом будет видно, возможно, еще вернешься.
– А Франко?
– Мигель, позаботься о себе. Вы двое теперь главные подозреваемые, а Франко к тому же предполагаемый убийца своей жены, – вклинивается мэр.
– Жена Франко – совсем другое. Уверяю вас, мы не убивали чертовых малолеток.
– Ты утратил право уверять в чем-либо, – веско произносит сеньор Кастильо.
– А пока мы восстанавливаем дель Валье, пусть проводит вскрытие Эванхелины Монтеро. Я жду твоей отставки. Для твоего же блага. Можешь заявить, что уходишь, так как невиновен и не хочешь вмешиваться в расследование. Мы не знаем, чем обернется шествие. – Прокурор в раздражении трет ладонью лицо и на мгновение закрывает глаза.
Демонстранты движутся медленно. На головы участников и наблюдателей падают капли и слова «убийство», «безнаказанность», «преступники».
Поднимаются и опускаются плакаты на испанском и английском языках.
Эхо отражается от стен городской больницы, где Эстебан дель Валье проникает в секреты, которые скрывает тело Эванхелины Монтеро. Судмедэксперт разглядывает ее чистое, без грязи лицо и спрашивает:
– Что произошло?
Он никогда не сможет воссоздать сцену полностью, выудить ее из тела этой женщины, не утратившей красоты даже после смерти.
