Франко не называет Переде главную причину разногласий: Эванхелина, прежде чем стать его невестой, недолго встречалась с Антонио Гомесом. В тихом омуте черти водятся. Когда тот основал свою газету, Франко шутил, что Гомес хочет ему подражать. Антонио Гомес пытался сделать «Обозреватель Альенде» противовесом политически ангажированному «Вестнику Альенде». Однако вскоре понял необходимость в союзниках и тоже стал искать расположения правительства, так что сам Франко назвал его подхалимом.
– Что произошло с твоей женой?
Франко со вздохом пожимает плечами, решая, о какой части прошлого вечера следует умолчать, хотя на самом деле и не помнит всего, некоторые детали пазла отсутствуют. Он не скажет Переде, что ждал супругу у двери. Едва она вошла, Франко схватил ее за руку и потащил в кабинет, откуда виднелись отражающиеся в воде огни нескольких домов на берегу водохранилища. И не скажет, как толкнул жену на пол. «Что ты хотела сделать с этой фотографией?» – кричал он. Эванхелина умоляла не бить ее. Она и представить не могла, что Гомес ее предаст, и чувствовала себя маленькой девочкой, застигнутой врасплох за серьезным, очень серьезным проступком. «Нет, Бето, послушай…» Эванхелина хотела успокоить мужа, объяснить, но не находила слов. «Где оригинал? Дай его мне!»
И еще он не скажет, как ударил ее об один из приставных столиков.
– Жена вчера ушла из дома, когда увидела у меня эту копию, и не вернулась. – Франко прижимает полотенце к ране, которая все еще кровоточит.
– А где оригинал?
– Без понятия. Когда Эванхелина объявится, узнаем.
– Она мертва. Ты не в курсе? Ее нашли сегодня утром на берегу водохранилища, менее чем в километре отсюда.
– Что?
– Умберто… не делай из меня идиота. Скажи правду. Что случилось?
– Я говорю правду. Мы сильно повздорили, и она ушла.
– Ты уверен?
– Черт, Мигель, конечно уверен!
Мигель Переда оглядывает Франко сверху донизу, чувствуя разверзающуюся под ногами пропасть: последние события могут разрушить его карьеру.
– Мы полагаем, произошел несчастный случай. Она споткнулась в темноте и ударилась головой о камень, упала лицом вниз и захлебнулась грязью. Тело отвезли в морг, но прокурор до сих пор не утвердил судмедэксперта. Все усложняется, Умберто.
Франко буквально слышит крики жены. Словно прокручивая сцену из давно виденного фильма, он воспроизводит в памяти бегущую впереди Эванхелину – испуганную спотыкающуюся тень. Темнота мешала видеть четко. Женщина кричала, пока наконец он не догнал и не схватил ее за шею и стал трясти под налетающими с воды порывами ветра.
– Идем. Тебе нужно дать показания. – Мигель Переда тянет Франко за предплечье. Он послушно встает, мысленно возвращаясь к тому моменту, когда толкнул Эванхелину и услышал звук разбивающегося о камень черепа.
Дверь кабинета распахивается.
– Сеньор! – кричит горничная. За ее спиной какой-то мужчина достает из кармана пиджака пистолет и направляет на Франко, затем на Переду. При виде пистолета девушка выбегает из комнаты, и мужчина закрывает дверь.
Умберто Франко делает к нему широкий шаг.
– Какого хрена?..
– Тихо! – приказывает мужчина с красными воспаленными глазами. Он явно на взводе.
Мигель Переда останавливает Франко за руку.
– Спокойно, – обращается он с поднятыми ладонями к незваному гостю. – Успокойтесь.
– Рикардо? – спрашивает Франко, узнав сеньора Альмейду.
– Кто из вас? Кто убил мою дочь? – Сеньор Альмейда переводит пистолет с одного на другого. – Кто? – голос у него срывается.
– Успокойтесь, – повторяет Мигель Переда.
– Рикардо… Нет… Никто из нас.
– Ты был с ней в ту ночь! Ты был с ней!
– Да, я был с Летисией, не отрицаю… Слушай, Рикардо. Я не знаю, как твоя дочь…
– Заткнись, ублюдок! Не смей говорить о моей дочери. Заткнись!
Франко дотрагивается до раны на голове, которая снова кровоточит, крошечная красная струйка стекает к правому глазу.
Альмейда поднимает пистолет:
– Если не скажете, кто ее убил, мне придется застрелить вас обоих.
– Мы ее не убивали. Мы не знаем, кто это сделал, – пытается объяснить Мигель Переда, не опуская рук.
Прошлым вечером Эванхелина Франко переступила порог дома семьи Альмейда, как много раз прежде. Только это была другая Эванхелина, раненое, больное бешенством животное, готовое укусить и распространить заразу. Она не хотела обсуждать, исправлять или извиняться за действия мужа. Нет. Вошедшая в дверь Эванхелина хотела передать свою ненависть. Моника Альмейда приняла гостью в ночной рубашке, превратившейся в ее униформу после смерти дочери, и в наброшенном сверху халате – скорее по привычке, чем ради приличия.
– Эва, дело не в тебе, просто мне не хочется никого видеть…
– Мони…
– Эва, правда, я не хотела проявлять невежливость, ты была очень добра ко мне в эти дни.
– Мони, мне нужно поговорить с тобой о смерти Лети. Не знаю, с чего начать… Я кое-что тебе покажу.
