—Ну что ж, о погоде поговорили. Может быть, разожжёшь свет и перейдём к делу?
—Сами разожгите. Я временно не колдую. Уж точно не бросаю огненных рун.
Всё в этом лесу было таким мокрым, что отсырел даже призрак фамильяра. Ворон топорщил перья, переминался, пока не сдался и не перекинулся в кота. Кот мигнул янтарным взглядом, чихнул и чёрным дымом сжался в крысу. Крыса фыркнула, плеснула чешуйчатым хвостом и чернилами перетекла в жабу.
Жабу всё устраивало.
Уголёк даже хрюкнул от удовольствия, хотя в облике жабы обычно был крайне молчалив.
Ингвар соорудил светильник из обрывка верёвки и плошки масла. Долго вытирал огниво. Чиркнул раз сто, прежде чем раздул тлеющий промасленный шнурок.
Проклюнулся красный лепесток пламени.
Несмотря на явный холод весенней ночи, девушка была обнажена. Поэтому сидела на корточках, по-лягушачьи. Длинные руки спускались между колен, прикрывая пупок. Широкие развёрнутые плечи пловчихи. Прямая спина дворянки. Маленькая грудка вошедшей в возраст девушки подведена большой татуировкой. Летучая мышь в натуральную величину. Голова с маленькими острыми ушками приходилась на солнечное сплетение. Десятисантиметровое тельце на животе. А раскинутые крылья подчёркивали нижние полукружья небольшой груди.
Лицо породистое, характерное. Несимметричное, но всё же красивое. Может быть, своей напускной взрослостью. Может быть, длинным носом, предметом девочковых страданий. Или теми трогательными стараниями, которые она приложила, маскируя слишком высокую правую бровь, слегка скашивающую всё лицо. Будто, когда её рисовали, задели пальцем, и вся краска слегка съехала, сползла с наброска. А место, куда пришлось усилие, оказалось над правым глазом. Видно, в наказание сквозь бровь были продеты крупные белые гвоздики. Похоже, клыки летучей мыши.
Девушка убрала с лица тёмные волосы. Этот жест был некоторым вызовом. Явно ещё недавно она прятала кривые брови за густой чёлкой. Теперь уже нет. Училась принимать себя такой, какая есть. Пусть и с помощью дополнительных зубок. Все через это проходили. Некоторые даже прошли.
—Так вы… тот самый… Таро? Колдун?
«Последовать совету Тульпы? Дахусим! Хоть умру колдуном».
—Да. Я Таро Тайрэн. Легендарный Колдун.
Он протянул плащ.
—Не нужно, спасибо. Мне не холодно.
—Да, — выдохнул облачко пара Ингвар. — Я вижу по твоим пупыркам.
—Я… я привыкаю к лесу. Мне так нужно. Без света. Без одежды. Мне тут нужно…
—Побыть, — подсказал Нинсон.
—Побыть,—горько усмехнулась девочка.—Если бы просто побыть. Я на обучении. Хорошо вам. Всё умеешь, можно никому ничего не доказывать. А мне?
—А тебе? Лет семнадцать. У тебя есть колдовской дар. Красивое сильное тело. Ты уверенно чувствуешь себя в ночном лесу. Если б мог, поменялся бы с тобой. Я вижу твоё разбитое сердце, девочка. Но оно скоро заживёт, и ты удивишься тому, как всё было не зря. И какая встреча тебя ещё ждёт впереди.
Она смотрела огромными чёрными глазами. Теперь, когда она не пыталась контролировать себя, бровь совсем уехала наверх.
—Как? Откуда вы всё это знаете?
Вместо ответа Ингвар усмехнулся мудрой улыбкой тысячеликого героя. Он всегда так усмехался, когда говорил от лица таинственного отшельника в разыгрываемых с баронскими детьми пьесах. Ну что он ей скажет?
У всех женщин, если не с двенадцати, так с пятнадцати лет, сердце или находится в трепетном предчувствии, или разбито, или окрылено. Не так уж много вариантов. И глаза либо светятся радостью, либо плещутся болью. И радости в этой девочке видно не было.
Со взрослыми угадать чуть сложнее. Усталость разбавляет яркие краски мутной водичкой. И радость за того, кого любит, светится пуще, чем за себя. И боли за детей женские глаза могут уместить куда больше, чем за себя. Но Нинсон видел её грудь и живот и знал, что у этой девочки не было детей. Стало быть, разбитое сердце и страдающая инь.
—Вот и наставница так говорит… Что я пойму, что не зря.
Ингвар порылся в сумке и достал обрывок верёвки. Протянул.
—Это для волос. Как тебя зовут?
Девочка поколебалась недолго. И с ответом, и с подарком.
—Уберите. Я лесная тень. У меня нет имени этой ночью.
То ли жреческое, то ли колдовское посвящение. Ингвар много знал и о жрецах, и о колдунах. Наверное, много по меркам мирянина и пустышки. Но об их посвящениях и переходах он располагал только домыслами и слухами. Это информация внутреннего круга. Её нельзя подслушать в трактире или обменяться со странствующим сказителем.
Это была сакральная и цеховая тайна одновременно.
—Ну… У всех свои секреты. Я тут тоже в некотором роде инкогнито.
—Да уж. Наслышана.
—Про меня знают все встреченные люди. Буквально. Все.
—Ну, тогда какое же это инкогнито? — усомнилась лесная тень.
Ингвар чуть не ответил: «Такое вот, яньское!»
—Ты просто входишь в круг избранных.
—Да?
—Да. Вот ты от кого знаешь?
—Я встретила двух людей. Они хотели со мной нехорошо поступить. И я повела себя… Короче говоря, их больше нет.
Голос девушки опасно дрогнул.
—В смысле? — Ингвар провёл пальцем по шее.
Девушка кивнула.
