Сразу за Брандом и Бентэйном, преграждавшими путь, как скрещенные алебарды привратников.
Чёрный латник Бентэйн. А рядом с ним мечник Бранд.
Смотрели на него и переговаривались вполголоса. Чуть в стороне сидели две маленькие фигурки обритых наголо детей. Их почти не было видно. Те самые куклы. Если сейчас сплоховать, то через годик-другой он и сам так вот понуро будет сидеть на коврике рядом с какой-нибудь колдуньей.
Бранд с Бентэйном мечтали заполучить его ещё тогда, в лагере Бёльверк.
Иггуль пугал Великана их именами, словно гигерами.
Бентэйн был огромен, как скала. Шипастые наплечники и армет с опущенным забралом делали его ещё больше. Весь он был спрятан под сталью. Руки, ноги, лицо — всё. Чёрная промасленная кожа, острые, как гвозди, шипы и воронёная сталь.
Изваяние, а не человек.
Латы покрывали странные завитки, не похожие ни на узор, ни на травление. Чувствовалось, что у них есть какое-то функциональное предназначение. То были желобки, какие можно встретить на незаконченном изделии, на форме, в которую ювелир ещё не влил расплавленный металл.
Ингвар представлял Бранда таким же огромным, как Бентэйн.
Мечник оказался жилистым юношей. В одном ухе изумрудная серьга. В другом одиннадцать тоненьких золотых колечек, дань уважения лучшему мечнику Лалангамены, Сурту. Рыжие кудри нестрижены, а бородка заплетена в двузубую вилку. Лёгкая кольчуга спрятана под кожухом. На шее замаскирована белым шарфом.
Бранду казалось малодушным использовать броню. Он признавал щит или дагу. Что-то, что требует ловкости и служит оружием само по себе. Остальные типы брони он презирал. Более того, не забывал дразнить всех, кого уличал в ношении защиты.
Это было глупо само по себе.
Это было вдвойне глупо для того, кто путешествует и выступает вместе с латником.
Это было так глупо, что подколки неизменно сходили ему с рук.
Бранд соглашался носить кольчугу только в случаях, когда иначе было никак. Специфика их теперешней работы и состояла в том, что в контракте имелось много пунктов. Обязательное ношение брони на теле казалось далеко не самым странным.
Даже не в десятке самых странных. Но наниматель платил щедро. По-королевски.
За такие деньги Бранд был готов разыграть любое кино.
Танцевать, пока не похлопают, замереть, пока не посвистят. Да что угодно.
Своего отца он убил за меньшие деньги. Теперь вот эта история с «колдуном».
— Бен, как думаешь, он поскачет? — спросил мечник. — Или всё-таки развернётся?
— Поскачет, — спокойно пробасил забралом Бентэйн.
— Спорим? Зассыт! Говорю тебе, Бен, зассыт.
— Нет. Он точно поскачет. Я чую в нём что-то. Силу.
— Ну, он же типа колдун.
— Нет, не оргон. И не волю. И не уверенность… На языке вертится.
— Убеждённость? Уверенность? Упорность? Упрямство? Умопомрачение? Упоро…
— Тихо!
Всадник шагом двинулся к ним.
Можно было повернуть назад. Но тропка не имела развилок. Отступить пришлось бы к Навьему озеру. Отсрочка на день.
Дахусим! Двадцать-двадцать-двадцать!
Ингвар мягко провёл ладонью по мокрой от пота конской шее. Погладил уходящий под седло шрам.
— Ты же бывший тиун, да? Давай попробуем, Джо. Пожалуйста.
Кольчужную перчатку с прихваткой Нинсон переодел на левую руку, в которую взял копьё. Такой руки, которая умела бы биться верхом на лошади, у Ингвара всё равно не было. Но слева хотя бы крепкое плечо, чтоб хватило сил плотно зажать древко. А правой рукой он возьмёт мёд и кинет его в прорезь шлема. Нужно будет просто попасть. Хотя бы в сам шлем, дальше мёд уж затечёт в эти узкие щели. Главное — попасть.
Баночка с паучьей приправой служила дополнительным утяжелением снаряда. Ингвар быстро связал два фарфоровых горшочка. В середину, в место, оставленное петлёй, он ещё вложил мешочек со смесью соли и стекла.
«Скоро это кончится», — сказал себе Великан.
И, клять, это было самой убогой попыткой взбодриться из всех возможных.
Улыбнись, улыбнись. Нет. Не получается.
Ингвару было уже всё равно, кто там читает Мактуб.
Бранд стоял позади латника, шагах в десяти. Они давно работали вместе, и он хорошо представлял, какой силы будет удар, каким чудовищным замах, как далеко разлетится юшка. От него требовалось вмешаться, только если напарник сплохует. Они редко работали по одной цели. Так что обыкновенно его заботой были те, кто покушался на кукол.
Но сейчас речь шла об одной линии атаки, одном противнике, одном возможном исходе.
Бранд стоял, перенеся вес тела вперёд, ссутулившись, с видимой ленцой поигрывая оружием. Меч жил своей жизнью, хлестал воздух, как хвост хлещет бока взволнованного животного. Левой рукой он сжимал заговорённый амулет на шее.
Бентэйн не нервничал. Он был в полном боевом снаряжении. Неуязвимый и невозмутимый. Здесь всё должно было закончиться единственным ударом. Совершить много замахов таким тяжелым оружием всё равно не получится. Оно не для боя.
Двенадцатикилограммовый меч с одного маха снесёт голову лошади. Один удар Бентэйн мог совершить и безо всякого колдовства. Но чтобы тот вышел таким быстрым и таким зрелищным, как они привыкли, нужно было использовать оргон. Прорву оргона.
