— В шкафы книжные, куда же ещё! Ты же, по сути, каждый раз, входя в эту комнату, создаёшь её заново, как сон. Сызнова придумываешь. Пишешь. Рисуешь. Так или иначе, каким-то способом выгружаешь образы из своего сознания в эту вот… ну, «реальность», что ли. В это «сновидение». Ну, янь знает, как это назвать. Хотя это, конечно, совершенно точно не «сновидение» и скорее уж антипод того, что вы понимаете под «реальностью».
— Понял. Одним словом — Убежище.
—О. Молодец. Я сказала, что ты разными способами выгружаешь образы. Но ты же понимаешь, что способ один и тот же, да? Назвать его можно по-разному. Но всё равно будет аналогия из мира смертных. Убогая плоская аналогия. Картинка вместо реальности. Рисунок цветка вместо цветка. Слова вместо смысла.
Ингвар не согласился:
— При должном старании смысл всё же можно упихать в слова.
— Упрощённую версию. Копию копии. Чёрно-белый рисунок витража.
— Это всё, что у нас есть.
— Поэтому мне непонятно, чего вы дорожите этими кожаными мешками.
— Потому что у нас есть не только это. Вот, например, если я увижу твой рисунок…
Тульпа вопросительно приподняла бровь. О, этот невероятный излом.
— То есть не твой рисунок, а рисунок тебя. Портрет. То я, конечно, его не спутаю с тобой. И понятно, что он будет бледной копией копии, гравюрой витража, и всем, что ты там наговорила о наших книгах. Но он всё же будет иметь смысл. Ценность. И она в том, что он позволит мне лучше вспомнить твоё лицо и не только лицо…
Тульпа потянула длинный шнурок, распустив верхний бант корсета.
— Я могу раздеться, чтобы ты уже успокоился.
Но Великан привык к этим подначкам.
— Но и голос, запах, движения. Как ты плечами пожимаешь. Бровь эту невозможную. Меж тем, на портрете этого не будет. Там будет только видоизменённая калька, альтернативная копирка. Как бы, не больше. Если не уметь тебя вспомнить. Но я-то сумею. Сквозь эту копию я смогу увидеть то настоящее, что есть.
— Вернее, чего нет, — поправила Тульпа, уже листавшая другую книгу.
— Да, Тульпа. Да. Разница вот в этом. В том, что для меня может быть что-то настоящее, что есть. А может быть и что-то настоящее, чего нет. А для тебя может быть только то, что есть. А того чего нет, его…
— Его нет, — сказала Тульпа и пристально посмотрела в глаза Великану, будто самим этим взглядом, самим этим напряжённым вниманием пытаясь передать ему какую-то мысль.
Но Ингвар не увидел и не понял этого и продолжал доказывать сам себе:
— То, что существует на самом деле. Так что в словах… в буквах… в том, что ценится у нас, среди кожаных мешков… Оно есть! Оно настоящее! Мы не всё можем потрогать. И даже можем что-то забыть. Но оно существует, Тульпа. Оно существует. Наши мысли. Наша альтернативная копирка, наша видоизменённая калька, это всё существует. Разве ты сама мне не то же самое пытаешься показать всё время?
— Пф-ф-ф. Я поняла, поняла. Книжки важны, да. Любовь вечна. Сказки могут всё поменять. Совсем забыла, в чьей я голове. Всё? Идём дальше, а? Смотри, тут есть книга, полностью из твоего имени состоящая. Ингвар и Нинсон.
— Ну-ка.
Великан взял книгу. Действительно, в ней было множество одностраничных глав, в которых повторялось одно и то же стихотворение. Тульпа подвигала ладонью, словно обдувая себя ветром, что означало: дай послушать, вдохни свои слова в мои уши.
Делая вид, что не хочет повышать голос, Ингвар подошёл ближе.
ИнгварНинсонНинсон
ИнгварИнгварНинсон
ИнгварИнгварИнгварНинсон
ИнгварИнгварНинсон
ИнгварНинсонИнгварНинсон
ИнгварИнгварНинсон
Нинсон
НинсонНинсонИнгварНинсонНинсон
Нинсон
ИнгварИнгварНинсон
ИнгварНинсонНинсонНинсон
НинсонИнгварИнгвар
ИнгварИнгварНинсон
НинсонНинсонИнгварИнгвар
ИнгварНинсонНинсон
ИнгварИнгварНинсонНинсон
НинсонНинсонНинсонИнгвар
НинсонИнгварИнгвар
НинсонНинсонИнгварНинсонНинсон
НинсонИнгварНинсонИнгвар
— И?
— И всё. Дальше эти двадцать строк опять по новой. В следующей главе. И опять.
— Прямо Инь-Янь. Немногим лучше. Как ты мне сказал? Пошебурши страничками!
Но Нинсон уже изучал другую книгу:
— Вот послушай: «Не стараясь объяснить себе странное явление, довольный одним тем, что ему удалось так близко и так ясно видеть не только черную одежду, но даже лицо и глаза монаха. В парке и в саду покойно ходили люди, в доме играли — значит, только он один видел монаха».
Ингвар обернулся к Тульпе:
— Только он один видел монаха. Это ж чисто мой случай.
Краем глаза заметил шевельнувшегося Уголька, невидимого для женщины.
Нет, напрасно. Похоже, один его глитч в упор не видел другого.
Нинсон спросил:
— Эта история с чёрным монахом, это типа кто-то? Какой-то помощник?
— Не знаю, — отмахнулась Тульпа.
— А это что, я сам всё написал? Все эти книги? Раз они в моей голове.
— Совсем не обязательно. Это может быть твоя заметка. Или чья-то чужая. Как книги в библиотеке. Или вот, например, мои слова ты считаешь моими или своими?
— А как я читаю? Это же Убежище! Типа, как сон. Все знают, что во сне невозможно читать. Стоит только начать читать —и тут же всё расплывается перед глазами, буковки то мелкие, то пляшущие, то расползаются.
— Наверное, — легко согласилась Тульпа. — Я никогда не видела снов.
