— Да, я, откровенно говоря, тоже всего несколько раз видел. Но я много…
Нинсон осёкся. О снах он действительно знал мало.
«Я много расспрашивал Лонеку. Эта сумасшедшая жрица Десятой Лоа спала чутким и тревожным сном. И вынуждена была выпивать на ночь бокал вина, чтобы уснуть. Но только не после наших неистовых любовных игр, не после изнурительных боёв с промокшими насквозь, иногда вдобавок ко всему и окровавленными, простынями. Лонека засыпала крепким и долгим сном, таким, что и десять, и двенадцать часов кряду нельзя было её добудиться. Зато потом наступало время удивительных историй. В своих снах она посещала другие миры, передавала весточки из загробного мира и иногда — правда, редко — могла предсказать грядущее».
Великану не хотелось говорить с Тульпой о Лонеке.
И ему казалось — вернее, он надеялся,— что и Тульпе будет неприятен этот разговор о прошлой его большой любви. Он со сладкой надеждой опасался, что ей будет тяжело воспринять такое обжигающе яркое воспоминание. И может быть, ему и не хотелось-то сейчас вспоминать Лонеку не столько щадя чувства Тульпы — баранья уверенность Ингвара в том, что женщинам полезно иной раз немного поревновать, часто имела для него и куда худшие последствия,— сколько из страха прочесть в лукавых глазах полное равнодушие к его прошлым и будущим ночам.
И Нинсон не смог бы увернуться от этого равнодушия. Он уже всё понял про себя. Каждый взгляд Тульпы он теперь вынужден был ловить, даже против воли, даже останавливая себя, даже откровенно себе противясь. Но не ловить не мог.
Тульпа подождала какое-то время, но Великан ничего не говорил и только смотрел и смотрел на неё с пристальным, препарирующим вниманием.
— Так что ты там завис? Ты остановился на: «Но я много…» Что ты много? У меня есть, конечно, парочка вариантов. Но лучше промолчу.
Чтобы не отвечать, Нинсон стал читать из другой книги:
— «Может ли быть, чтобы два таких милых, прелестных создания были злыми духами, которые привыкли издеваться над смертными, принимая всевозможные обличья, либо колдуньями, или, что ещё страшней, вампирами? До сих пор я полагал, что сумею объяснить себе эти явления обычным способом, но теперь уж сам не знал, чему верить…»
«До сих пор я полагал, что сумею объяснить себе эти явления обычным способом, но теперь уж сам не знал, чему верить»,— ещё раз прочёл Ингвар, но уже про себя, и подумал, как верно сказано, как верно отражает ход его собственных мыслей.
— Наверняка я сам это написал. Все это из моей головы, да?
— Да, — в тысячный раз подтвердила Тульпа. — Это просто твой способ вспомнить.
Нинсон пролистал сотню страниц и стал читать из другого произведения:
— «Он приподнял над плахой лицо и выговорил сухим, будто обуглившимся, языком: “Вы… получите… свое чудо“».
— Про что книжка? Про казни?
—Да всё про то же: про привратников...
Всё это были сказки. О невидимых друзьях, о колдунах, о дверях внутри собственного сознания. Но притом сказки, которых Ингвар никогда не читал. Уж насчет чего-чего, а насчет читаных сказок он ошибался крайне редко.
Как в его голову могли попасть книги с незнакомым содержанием?
Похоже, то были сказки, которые знал колдун, но не знал Великан.
Ингвар стал наскоро пролистывать все книги. Как не делал уже давно, добрых двадцать лет. А ведь когда-то он искал в книгах весточку, пароль, знак, код. Нинсон брал книги по одной, просматривал, ставил на место. Не хотел изменять порядок. Нигде не было ни названий, ни указаний авторов, ни даже данных переписчиков, переплётчиков, типографий. Только один и тот же экслибрис. Угловатая ящерица.
— Что ты ищешь? — спросила Тульпа.
— Весточку. Будь это я, я бы сам себе постарался передать письмо.
И такая весточка нашлась. В книге была закладка со словами:
«Только колдуны видят написанное здесь».
— Смотри. Ты тут что-нибудь видишь? Тридцать три буквы, как в алфавите.
Тульпа внимательно осмотрела закладку, которую Нинсон предъявил ей.
— Нет. Просто кусочек пергамента.
Но он-то хорошо различал там буквы:
«Только колдуны видят написанное здесь».
— Лучше вот на это взгляни.— Женщина с улыбкой подала ему книгу.
«Старец из Банановой обители наслаждался уединением».
Обычно в книжках с такими провокационными названиями были и соответствующие картинки. Но на пергаменте чернели непонятные знаки. Будто бы кто-то незнакомый с азбукой насмотрелся издалека на книги и попробовал изобразить свои разномастные символы, смешав округлость букв, резаные черты рун и многосложность каракулей. Все они шли трёхстрочными отрывками и не могли значить ничего осмысленного, однако вызывали устойчивое ощущение одиночества и тревоги.
Нинсон закрыл книжку. И будто зыбь большой реки пробежала по обложке.
В некоторых книгах рядом с угловатой ящерицей была приписка из двух слов:
«Рукопись Сехххини», «Рукопись Кохххле», «Рукопись Рохххци». Эти книги были не отпечатаны, а именно что написаны. Шрифтов, которыми их набрали, не было ни у одного печатного станка на всём белом свете. На одной стояла надпись:
«Разгадка монумента Джейме Солнцерождённого».
