– Мама, что мне съесть на завтрак? В холодильнике остались только лук и один соленый огурец…
Оторвав от заблеванного «блондина» слезящийся, замутненный после вчерашней попойки взгляд, она непонимающе уставилась на ребенка.
– Чего?.. – только и смогла она выдавить из себя. – Что, совсем ничего не осталось? Неужто пьянь вчерашняя все сожрала? Говорила же им, оставьте ребенку что-нибудь на завтрак…
Но, так и не успев договорить, извергла в жерло унитаза очередную порцию рвотных масс. Обтерев заскорузлой рукой рот, обернулась. Сына позади уже не было.
– Сашка! – слабым голосом позвала она его.
В ответ тишина.
– Сашка! Етить твою мать… – выругалась она скорее на себя, чем на несчастного первоклашку. – Поди, принеси мне воды. Сейчас оклемаюсь немного и в магазин схожу, куплю чего-нибудь тебе пожевать. – Однако, сообразив, что все деньги вчера отдала на пропой, она тут же поправилась: – Или у тети Зины чего возьму взаймы.
Тетя Зина, их соседка, на самом деле была лет на десять младше нее, но в пьяном угаре горемычная выпивоха часто присваивала окружающим людям – даже тем, кто был значительно младше нее, – возрастной титул «дядя» или «тетя». Будучи под градусом она всегда ощущала себя молодой и юной, хотя на самом деле ей шел сорок второй год.
– Сашка! – еще раз окликнула она сына.
И вновь нет ответа. Лишь секунду спустя громко хлопнула входная дверь. Не дождавшись завтрака, голодный Сашка побежал в школу, чтобы не опоздать на первый урок.
– Етить твою мать, – еще раз выругалась Лидия Марковна Юцевич.
Так ее звали в девичестве. И так ее звали теперь. Носить фамилию мужа она категорически отказалась, поменяв ее сразу же после того, как тот загремел в тюрягу. Да не на простую зону, а специализированного типа, поскольку судебно-психиатрической экспертизой был признан лишь частично вменяемым. Оказалось, что муженек имел тайную страсть – насиловал старух, причем в изощренной форме.
«Что же я делаю-то? – закручинилась она. – Сама сдохну, а сына на кого оставлю? Что же я за тварь такая? Нет, я даже не тварь, я тварюга безжалостная, раз такое с родной кровиночкой совершаю!»
В минуты сильного похмелья, когда ей становилось совсем невмоготу, ее часто посещали мысли о раскаянии. Один раз, не выдержав душевных терзаний, она даже сходила в церковь – а их, действующих, в советской Москве не сказать чтобы было так уж много – и исповедовалась батюшке. На какое-то время стало немного легче, она даже пару месяцев совсем не пила, но, впав в очередную депрессию, опять взялась за старое. Но именно неделю назад – или день был какой особый, или она уже больше не могла вливать в себя дешевое пойло – в голове Юцевич возникла на удивление четкая мысль: надо бросать пить навсегда, ради сына.
Пьянчужка помнила, как в то утро, еще до конца не очухавшись после бурной попойки, она заставила себя встать со старого продавленного дивана и на негнущихся ногах отправиться в ванную. Решительно подержав под холодной водой раскалывающуюся от боли голову, она как могла отжала волосы и вытерла их грязным, давно не стираным полотенцем. Далее, завязав его в некое подобие восточной чалмы, шатаясь от стенки к стенке, Лидка неуверенной походкой двинулась по коридору в направлении кухни.
Когда Сашка вернулся из школы, к его немалому удивлению, на кухонном столе его ждала большая сковорода жареной картошки. Рядом на стуле понуро сидела мать и жалостливо смотрела на него потухшим взглядом.
– Поешь, сынок. Поди, голодный еще со вчерашнего дня…
Обрадованный обеду, даже не помыв руки, мальчишка с жадностью накинулся на приготовленное угощение и съел с голодухи почти половину жарехи.
Наевшись вдоволь и откинувшись на спинку стула, он с любопытством посмотрел на мать. Та же, отвернувшись в сторону, с лицом неестественного бледно-зеленого цвета, едва сдерживала очередной приступ рвоты. И все же, не утерпев, успев лишь на ходу крикнуть: «Чай себе сделай сам!», – она поспешно покинула кухню, зашлепав босыми ступнями в сторону уборной.
Сашка всему происходящему был несказанно рад и ничуть этого не скрывал. Он знал, что с этого момента для него наступает хорошая пора. И ничего, что мать часто будет хмурой и молчаливой, зато в доме всегда будет что поесть. А вопросы еды и игрушек были для него самыми животрепещущими.
