Остолбеневший подросток так и остался на кухне. Он не мог сдвинуться с места – настолько эта картина не укладывалась у него в голове. И это несмотря на то, что Сашка давно привык к тому, что семейная жизнь его родителей заметно отличается от жизни пап и мам его друзей.
Все действо в спальне продолжалось не более десяти минут, после чего батя и Любка вернулись на кухню. На одутловатом лице алкоголички играла все та же бессмысленная улыбка.
Бомжиха неспешно оделась, допила из стакана водку и, ничего не говоря, направилась в сторону входной двери. Голый отец так и остался сидеть за столом. Он молчал и курил.
– Сука, ничего ее не берет. Как лежала бревном, уставившись в потолок, так до сих пор и лежит. Даже не шевелится, – угрюмо резюмировал он попытку привести мать в чувство.
– Батя, – решился наконец обратиться к безбашенному папаше Сашка, – а может, мы ее к врачам отвезем? Может, там ей помогут?
Колкин-старший поднял на сына мутный взгляд и глухо проговорил:
– Ни хера эти врачи никому помочь не могут. Вот я у них почти восемь лет на спецзоне провел, и что? До хрена они мне помогли?
Он явно начинал заводиться, а это был плохой знак. Сашка не раз испытывал последствия таких перепадов настроения на собственной шкуре.
– Разве что ума там немного поднабрался, – тем временем продолжил батя, – узнал от бывалых людей, как к тварям ментовским больше в лапы не попадаться. А баб как любил мочалить почем зря, так до сих пор люблю. Разве что зубы перестал вырывать. И то, потому что надоело.
На тот момент Сашка уже знал, что отец тянул срок ни на какой не на зоне, а в психбольнице особого типа, поэтому все его слова об отсидке уже давно не принимал за чистую монету. К тому же у него хватало друзей постарше, кто по разным причинам уже заимел ходы-выходы в криминальный мир начинавшей меняться буквально на глазах постперестроечной Москвы конца восьмидесятых. Что говорить, если и он, еще на тот момент школьник, чтобы иметь личные деньги на сигареты и пиво, время от времени барыжил по-маленькому. Правда, отца он остерегался до сих пор, поэтому свои коммерческие успехи скрывал от него самым тщательным образом.
– Может, в больнице ей все-таки помогут? – настаивал сын, хотя знал, что настойчивостью может лишь еще больше разозлить отца.
Так, собственно, и произошло. Колкин-старший внезапно побагровел, вскочил из-за стола и, шагнув к сыну, по старой привычке схватил его пальцами за ухо.
– Сашко за ушко, да на солнышко… – начал было он любимую присказку, но внезапно осекся.
Пятнадцатилетний подросток был практически одного с ним роста, и тянуть сына за ухо вверх оказалось весьма проблематичным занятием. К тому же Сашка на этот раз не поддался, а вместо этого, схватив отца за запястье, с силой потянул вниз.
– Это что такое? – опешил Колкин-старший. – Бунт на корабле?!
Он не мог поверить собственным глазам – сын впервые в жизни посмел его ослушаться. А учитывая, что и в сегодняшней затее с супругой он так же потерпел фиаско, бывший зэк оторопел.
Чем могла закончиться эта ссора, предугадать несложно. Колкин-старший в гневе был лют и страшен, запросто мог и ножиком пырнуть, и размазать физиономию сынка по стене. Да что угодно мог сотворить в порыве неконтролируемой звериной ярости. Только, к счастью для обоих, погасить возникший конфликт взялась невесть откуда появившаяся мать.
С растрепанными, распущенными по плечам волосами, изможденная и худая, как палка, Лидия Марковна Юцевич серой тенью возникла в дверном проеме кухни.
– Ваня, не надо. Хватит уже нас мучить, – едва слышно просипела она, отрывисто и тяжело дыша.
– Какой я тебе Ваня, курва? Меня Сергей зовут! Или ты вдруг память потеряла? – Он угрожающе навис над ней, полностью забыв о непослушном сыне. – Щас я тебе обо всем напомню!
– Отец, я и так все знаю! – нервно выкрикнул у него за спиной Сашка. – Мать давно все про тебя рассказала. Ты мне лучше скажи: это правда, что ты убил дядю Сережу, чтобы забрать его паспорт?
С вытянувшимся от удивления лицом Колкин-старший стал медленно разворачиваться в сторону сына.
– Чего?! – взревел он нечеловеческим голосом, запинаясь через слово от разрывавшего его на части негодования. – Ты… ты… вы что… здесь… совсем охренели… что ли? Я вас, сучат, значит, кормлю… пою… одеваю… а вы, твари, против меня вон что задумали?.. Ментам меня сдать захотели?!
– Никто тебя ментам сдавать не собирается, – по-прежнему тихо и монотонно ответила мать. – Просто дай нам немножко пожить так, как мы сами хотим, а не как тебе угодно… Да ты даже не мне – моя песенка уже давно спета – ты Сашке дай пожить. Сын ведь не виноват, что ему такие родители достались.
